Ведьма: Третий вечер

Глава 6

В огромной тёмной пещере, куда не проникал ни один лучик солнечного света, стояла торговая деревушка: три десятка круглых глинобитных лачуг, из них только одна двухэтажная — дом вождя. Улочки между ними были засыпаны сеном и навозом: там держали молчаливых, неспешных мулов. Чуть в отдалении холодные ямы, выдолбленные в камне, хранили зерно, вино, сыр, мясо, которым суждено было спуститься далеко вниз и поступить в услужение обитателей горных глубин. Повсюду кипела работа: люди чинили свои повозки, проверяли копыта животных, перебирали светлячков, предназначенных для фонарей. Многие просто ели пироги или болтали друг с другом — это тоже было важно, ведь впереди лежал долгий путь сначала вниз, потом наверх. С большой бочкой возвращался посланный за водой к подземным рекам, на подводе за ним везли ком свежей, влажной глины, облепленный соломой.

Но прошло время, и теперь там всё было покрыто чёрной, невидимой гарью, в которую превратилось всё деревянное веселье, а вместе с ним люди, животные, припасы. Даже глина не выдержала жара и раскололась, и дома смотрели острыми краями в потолок пещеры, безнадёжно ожидая ответного взгляда.

Убитые лежали так, словно ими выложили тропинку от деревни к костру, ещё продолжавшему гореть в самом центре пещеры, и трупов не хватило: дорожка прервалась на половине пути. Пламя горело ровно, пожирая плоть последнего человека, которому удалось добраться до огня. Мясные волокна, слой за слоем, исчезали под вечно голодными языками с тихим шипением. «Я умирал, но ты накормил меня, — произнёс чей-то трескучий голос. — Отныне я не угасну. За это я больше не трону тебя».

Человек вздохнул и повернулся на другой бок прочь от огня, и пламя в стороне продолжало гореть ровно.

Когда я вновь стал собой и сел, скрестив ноги, у костра, домик внутри него был по-прежнему цел. Все веточки, поддерживавшие остроконечную крышу, оставались на своих местах и нисколько не обуглились, словно Мика их только что подменил. Но Мики больше нет, я знал это, как нет ни Марка, ни всех его караванщиков. Все пещеры мои, и сколько лет я проведу здесь, служа огню, не способен сказать никто.

Я сидел и сидел, глядя на пламя и чувствуя, как оно насыщает меня. Мы горели вместе, сжигая друг друга бесконечным кольцом. Я погладил костёр, и он ласково лизнул меня, словно извиняясь за то, что когда-то обжёг мои пальцы.

Ну что ж… Я встал, расправил плечи и осмотрелся. Вдалеке мой новый взгляд различил входы и дыры — одни могли пропустить кавалерийский полк, а в другие мог вползти только Мика. Может, я со временем тоже уменьшусь и превращусь в двенадцатилетнего мальчишку, ведь этот мир любит преподносить сюрпризы и делать всё шиворот-навыворот… А вот и лаз, который привёл меня сюда. Интересно будет как-нибудь воспользоваться им снова и попытаться раскопать завалы здания. А вдруг там дежурят вырыватели? А вдруг они уже копают? «Нет, — сразу же понял я своим внутренним огнём, — здесь безопасно, Мика был прав… Бедный глупенький Мика… Пока не знаю, что он сделал не так, за что поплатился, но я-то уж точно не буду поступать столь опрометчиво...»

Грандиозные размеры пещеры, спору нет, поразили меня. Надо же, насколько далёк её свод! Как долго добираться до ближайшей стены — вот это да! В то же время теперь, когда я видел не только темноту за пределами небольшого круга красноватого света, но и границы пещеры, она показалась мне уютной и в каком-то смысле маленькой, обозримой.

Разрушенная почерневшая деревня была как на ладони, ведущая к ней дорожка из трупов подсказала мне, чем следует заняться.

Я поднимал их одного за другим, складывал в домах и засыпал пеплом. Привет тебе, Курт, вот мы и свиделись снова. А это кто? Брам? Моё почтение, здоровяк. Не хотел ты мне говорить, куда подевались Мика и Марк, но я не держу на тебя зла, они сами себя выдали и, в общем-то, спасли мне жизнь. Странным, правда, образом. Ну, ничего, я об этом позже подумаю…

О, а это Финн! Когда одни садились поболтать, а другие брались за дудочки и цистры, наш Финн из ведомых только ему углов и щелей извлекал кисточки, краски, угольки, бумагу и холсты. Где он всё это брал, как хранил, из чего мастерил и намешивал, никто не решался спрашивать, потому что Финн тогда начинал волноваться, а с его ростом и толщиной плеч мог сравниться, пожалуй, один только Марк. Больше всего на свете Финн не любил, когда над ним смеются, и ему казалось, что у него настолько недостойное мужчины развлечение, что каждый так и норовит сказать какую-то колкость, завидев на его руках не благородную грязь или навоз, а ярко-зелёные и небесно-голубые пятна. На второй день моего пребывания в деревне он грубо задвинул меня животом в тесное пространство между двумя дальними домиками и мрачно спросил, не соглашусь ли я молча постоять или посидеть с полчасика. Я с любопытством и без страха согласился. Он приладил фонарь, осветивший моё лицо, достал дощечку, какие-то крошечные чашечки, грифель и много всего другого, что попытался разместить между своими толстыми ногами, которые он чудно подогнул, чтобы я ничего не видел. Но, конечно, мне всё было видно, и я с трудом сдерживал смех, наблюдая это ребячество. Финн долго пыхтел, поглядывая на меня исподлобья и довольно сердито, прошло не меньше часа, я устал. Наконец он перестал рисовать, долго изучал дощечку и, не говоря ни слова, всё собрал и ушёл. Я так и не узнал, похоже ли вышло. А потом все твои художества сгорели, мой милый Финн. Твоя Лотте, о тучности которой я, уж прости, узнал от наших общих друзей-балагуров, не дождалась своего пончика. Именно так она тебя называла. Ох, прости, Финн, прощай.

Гм, Тимо. Извини, мне надо отдохнуть после Финна. Посижу с тобой. Ничего необычного в тебе не было, разве что по сравнению с большинством ты казался необыкновенно худым. Но на самом деле ты был крепким малым, отличным плотником и просто хорошим человеком. И поболтать любил, и музыку послушать. Я рассказал тебе о Мари, ты вспомнил несколько смешных историй про свою рыженькую, вечно босую Никки... Будь ты проклята, ведьма! Я провёл грязной рукой по лицу и размазал слёзы.