Ведьма: Третий вечер

Глава 8

Мика со всего размаху ударил меня по лицу и закричал:

— Просыпайся! Поднимайся! Бестолочь!

Я проснулся в пыли и песке рядом с костром. На мой свадебный наряд было смертельно больно смотреть. Особенно на цветок, который занял у портного, по его словам, целое утро.

— Ничему тебя нельзя научить, ничему! — жаловался Мика. — Когда ты начнёшь хотя бы что-то понимать?

Он схватил горсть песка и с лицом, перекошенным злобой, швырнул его в меня.

Я проснулся. Тикали часы. В окно заливался вечерний свет. Ещё не прошли весенние ароматы, но лето уже вплетало в них свои травы и цветы. Этот венок кружил по комнате, овевал нас спокойствием, и я вбирал его полной грудью.

Финн мирно сопел на соседней кровати — толстяки любят всхрапнуть на весь дом, но Марк отлично вымуштровал его. Я улыбнулся, вспомнив сон, и нашарил под подушкой кусочек смальты. Он отлично подходил к закатному цвету. «Интересно, а если Финн вдруг умрёт? — подумал я лениво. — Вот прямо сейчас. Жилка перестанет дрожать, сердце остановится. Переедание, чересчур мягкая перина — и вот сердце не выдержало. Прямо на пороге новой жизни и свершений долгого приготовления. Бедняга. Столько лет искать, взойти на порог и рухнуть замертво… Ну, это ладно. А что я буду делать? Попытаюсь рисовать? Найду художника и загоню ему краски Финна? А вдруг у него где-то припрятаны рецепты?»

Но Финн перестал сопеть, зашевелился и сел, удивительно легко избавившись от перинного плена. Он отдышался, выгнал остатки снов из головы, немного порычал, увидел меня и улыбнулся:

— Ну что? Продолжается наша новая жизнь, а?

Финн встал и распахнул большие двери. За ними уже стояла толпа лакеев, готовых прислуживать. В неравной борьбе Финн завладел столиком на колёсиках, а двуногих снова вытолкнул и заперся.

— Прошу, молодой господин, завтракать подано! — он подкатил его к своей кровати, а я переместился со своей постели на пуфик.

Мы набросились на еду. Кажется, я начинал входить во вкус… Как бы не растолстеть… Мне было особенно весело из-за того, что я не имел ни малейшего понятия, из чего были приготовлены эти изысканные яства: что это за паштет, из чего это закуска, чьё это мясо… Мы просто бросали в рот всё подряд, благо столик таил в себе несколько нижних полочек — на случай, если нам не хватит того, что стояло наверху. Нам, разумеется, не хватило.

— Ты говори со мной, — сказал Финн. — А то ж я всё сожру опять. Ты не думай, я понимаю, что так нельзя. Меня надо отвлекать.

— Прекрасное предложение! — ответил я. — Мне и самому пора остановиться. Ты не представляешь, сколько у меня вопросов!

— Я-то представляю! Это ты не имеешь ни малейшего понятия, как тяжело даются ответы! Думаешь, Марк мне рассказывал больше твоего? До всего самому приходилось доходить, и я угрохал на это почти триста лет! Так что считай, тебе повезло — не нужно собирать по кусочкам, сейчас я всё на тебя вывалю!

— Хорошо, — я приготовился получать удовольствие от больших порций истины и маленьких глоточков какого-то лёгкого вина. Кто-то может сказать, что пить вино на завтрак не очень правильно, однако вы не забывайте — у нас-то завтрак вечером.

— Кто такой Марк? Как он пришёл в пещеру? Откуда взялся Мика? Чем они все занимаются?

— Хо-хо! Отличное начало! Благодаря тебе этот кусок проживёт немного дольше… Ты же, наверное, не любишь, когда говорят с набитым ртом? — с этими словами Финн отправил в пасть нечто мясное и сочное. — Так что... извини... но мне… нужно… собраться… с мыслями… А теперь запить… В общем… первое, что тебе придётся уяснить, состоит в следующем… Есть два типа людей…

— Мы, ведьминские, и обычные, которые здесь родились, — это я уже знаю!

— Ты б лучше ел, чем говорил! Я не это имел в виду! — Финн вытер рот салфеткой (раз уж сервировали) и отодвинул столик. — Есть такие, как я, Брам, Ульрих, твой любимый Курт и ты сам. Мы живём сотни лет и не стареем, но я не встречал никого, кому было бы за триста! Понимаешь? Я не знаю, что это означает, но факт остаётся фактом!

— Финн, извини, но ты как-то очень непривычно говоришь сейчас, по-умному, что ли…

— Черепушка-то варит! — постучал он себя по голове. — Мысли крутятся! Триста лет без остановки! И знаешь что? Я не помню, сколько мне лет. А вдруг мы умираем ровно в тот момент, когда нам исполняется триста? И я не знаю, когда со мной это… Я каждый день, каждый день ложусь спать с этой мыслью. А вдруг сегодня, а? Вот прямо сейчас — брык, и всё? И, главное, никто не придаст значения — вон какие бока наел, сердце-то и не выдержало!

Я вспомнил свою недавнюю фантазию, и мне стало неловко.

— Ульрих вот помнит — двести шестьдесят семь. И не делает ничего. Совсем помешался на своих пирогах! А я не могу. Я боюсь. Я не хочу. Стукнет трёхсотник — и я копыта отброшу. Я хочу успеть. И я, когда краски мешал все эти годы, только об этом и думал — лишь бы успеть, лишь бы успеть…

— Чего успеть-то? — не выдержал я.

Финн взял паузу и долго смотрел на ещё не тронутые и по-прежнему аппетитные блюда.

— Кажется мне, — сказал он наконец, — что своим рисованием этим я напал на след… Не знаю, что и как, но… Куда-то он должен вывести… Знаешь, в наших краях — ну, там, на том, нашем, свете — была легенда — ну, в общем, рассказывали — будто есть духи, что живут в холмах, деревьях, ветре — ну, такая лабуда у всех есть, типа сказок — вот, и они, духи эти, бессмертны. И всё, что они делают целыми днями — всю вечность! — это чувствуют красоту мира. Понимаешь? Красоту мира! Не видят, а чувствуют! Ну, как… живут этим, понимаешь? Сколько есть мир, столько и они. А мир — он же как бы вечный, да? И они как бы часть его. А люди потому и умирают, что живут как бы отдельно от мира. Чужие они. Понимаешь? Мы здесь чужие, потому что нас сюда ведьма выбросила, но мы и там чужие. Мы чужие, раз умираем, понимаешь? Тут прямая связь: то, что умирает, оно чужое! Его мир выбрасывает. В никуда. Туда, где мира нет. В пустоту! В смерть! Вот так я думаю!