Ведьма: Третий вечер

Глава 11

Я вонзился в небо смеющимся волчком. Оно доверчиво обступило меня, как юные овечки — своего нового знакомого, чтобы получше рассмотреть его серую шерсть и длинную зубастую пасть, не внимая предостережениям старожилов. Вам нечего бояться, мои хорошие, я вас не обижу. Мне нравится ваше простодушие. Давайте посрамим подозрительность этих сторожей. И зачем только я их выдумал? Ведь на самом-то деле нет ни юных, ни пожилых овечек, никого и ничего, кроме ровного неба — всегда праздничного, несмотря на свою обыкновенность и азбучность.

В этом месте меня обычно спрашивают, отличался ли первый полёт от последующих, и я всегда отвечаю: конечно, нет. Небо всегда одно и то же. Как и земля. Потом обязательно кто-нибудь поинтересуется, чем всё закончилось и увидел ли я Мари. Но на него все шикают, и ему приходится уйти ни с чем. Он и спрашивал-то, потому что не мог больше сидеть с нами и хотел узнать конец истории, раз уж застал начало. Мне жаль, что я невольно раздразнил его, потому сейчас шепну — только ему одному! — к чему всё пришло, а вы — все остальные! — зажмите-ка ушки!

Итак, никто ничего не слышал? Хорошо. Так вот, я проделал в небе дырочку, а небо проделало дырочку во мне. Кто бы ни создавал этот мир, он не забыл выдумать воздух и пространство. В следующий раз, когда мне станет плохо и тоскливо, я задержу дыхание до тех пор, пока глоток воздуха не превратится в желанный подарок, способный сделать счастливым любого, какой бы глубокой ни была его яма. Дышать и летать… Чего мне ещё? Ах да, Мари. Даже немного досадно, что приходится помнить о ней.

От Мари мои мысли плавно перешли к Марте, словно поток тёплого воздуха, поднявшийся от её деревни и донёсшийся до окрестностей замка. Я отправился против его течения, как собака идёт на запах, держа нос по ветру. Кому-то может показаться, что человек, умеющий летать, способен добиться чего угодно и жизнь его счастливее во всех отношениях… Полностью согласен!

Небожители видят мир так, как вижу его сейчас я с высоты: расступаются подо мною холмы, деревья, травинки, пылинки, песчинки, даже души, заключенные в камень. На этой живой карте хочется проследить каждую дорогу и реку, окунуться в поля и деревни — ну а что с ними ещё делать, для чего они ещё?

В этой безоблачности негде было спрятаться, всякий мог поднять голову и присмотреться к странной точке, которая то махала руками, передразнивая птиц, то ныряла солдатиком, но почему-то я чувствовал, что ни один глаз меня не достанет. Тем более что тёплый воздух от деревни Марты постепенно превратился в чёрный дым, застлавший обе горы с пологими зелёными склонами и деревушку в узкой долине между ними. Мне пришлось опуститься на значительном расстоянии от неё, потому что с высоты нельзя было разглядеть землю. Возьму на заметку: чтобы скрыться от небожителей, нужно сжечь свои дома, рощи и телеги.

Повсюду летел пепел. Он красиво блестел в полумраке, поворачиваясь ко мне то спинкой, то брюшком. Приходилось прикрывать рот от его любопытства. Невидимый пожар грохотал, люди кричали. Мои ладони быстро стали чёрными от сажи. Я медленно спускался, натыкаясь на трупы… Постойте! Это на что-то похоже… Так… Нужно вспомнить, что происходит что-то ужасное. В огне может погибнуть Марта… Трудно это понять, трудно. Наверное, нужно больше тел в простой и опрятной сельской одежде, которая уже начала покрываться тёмным налётом. Больше длинных разрезов, искажённых лиц, открытых глаз, кровавых пятен. Люди разбегались, их резали, и это снова что-то напомнило. Может, в эти края пришла какая-нибудь война? Да нет, здесь чувствовался… стиль — да, стиль. Именно это слово я выбрал бы, если бы знал его в то время.

Палачей я заметил раньше, чем они меня. На окраине деревни, откуда уже были видны горящие дома, двое в чёрном добивали кого-то в кустах под большим деревом, листья которого уже свернулись от жара. Мне бы убежать, но на то они и убийцы, чтобы под их взглядом жертва вела себя правильно — так, как надо им. Тяжело и медленно выпрямившись, они с ухмылками двинулись в мою сторону. Эти гады, даже устав от своей работы, собирались выполнить её добросовестно и не спеша. Пропитанные не успевшей свернуться кровью, они мерцали в адских отблесках. Мой небольшой рост и худоба, наверное, подсказали им, что я не доставлю хлопот, а совсем не похожая на деревенскую одежда, выданная в замке, была не видна из-за сажи.

Мне бы взлететь, однако ноги, раз коснувшись земли, намертво приросли к ней. В голове пронёсся ворох нелепых мыслей: я вспомнил мельчайшие подробности всех разговоров, которые велись между нами на больших дорогах о смерти. Большинство держалось теории «там что-то есть по-любому», ведь она позволяла сохранять надежду, не опускаясь до конкретики с её скрупулёзным перечислением ангельских чинов и адских мук. Да что там! — можно было даже не задумываться о заповедях, поскольку неизвестно, как действует это «что-то», как оно влияет на наш мир из своего потустороннего марева, какие с ним могут быть связи. И цыгане, которые часто попадались нам на пути, вызывали ужас той лёгкостью, с которой они готовы были разложить по рукам или картам судьбу первого встречного, поэтому с ними никто не хотел иметь дела. Да, что-то есть, но пусть оно остаётся там со всеми своими духами, призраками и ожившими мертвецами. «Нехороший сон», «нехороший взгляд», «нехорошее слово» — вот как у нас называли окошки в потустороннее. Довольно того, что смерти нет. И на том спасибо.

Над людьми набожными посмеивались как над легковерными дурачками, которых ничего не стоит облапошить. Когда в нашей компании появлялся тот, кто знал молитвы или обряды, его внимательно выслушивали. Человек, бывало, приободрялся и принимался проповедовать, но вскоре замечал, что интерес к нему и к его религии — это лишь любовь к сказкам на вечерней заре. Одни приходили от этого в ярость и начинали отчитывать нас, грозя всевозможными карами, что только смешило моих спутников. Другие смиренно принимали свою долю и продолжали «сеять своё семя», как они любили выражаться, под первыми звёздами, выходившими посмотреть на наши дороги.