Ведьма: Третий вечер

Глава 12

Он уснул в тот момент, когда я хотел сказать, что на самом деле это всё обман, придуманный герцогом, — никакой я не последний. Вырыватели и убийцы вовсе не охотятся за мной — они убивают всех подряд. Олаф, например, не был последним, но его похитили и убили. И вообще, какие признаки у этого последнего?

Впрочем, Марк был прав в одном: нужно поспать. Весь день я куролесил, вечером не встану. А ночью предстоит столько дел и разговоров! Буду присматриваться к Марте, буду учиться не видеть в ней Мари. Наверное, пойдём вниз, к Лукашу и Мике. И надо подумать, как рассказать Марку про план герцога. Стоит ли открыть ему, что мы видели старуху в палатке с ним? Ох, столько всего…

Я прилёг рядом и опустил голову на большую ногу Марка. Сердце и пламя щекотали друг друга, и мне было приятно знать, что я усну, а они будут по-прежнему тихонько хихикать.

Маленький, простой человечек, выполнявший самую чёрную работу в тех городах, где за это готовы были платить, — вот кто я. Мало говорил, любил слушать. Делал то, что делали все вокруг, не более. Пил и пел со всеми, дрался, когда все дрались, на дорогах — замерзал и грелся. Ничего особенного.

Мне снился очень странный сон — как будто я проснулся в нашей с Финном комнате. Ночь легонько поигрывала занавесками распахнутого окна, свечи задували её обратно.

— Что-то ты на этот раз без приключений! — радостно приветствовал меня Финн. — А я тут придумал кое-что. Эти ребята — ну, слуги — достанут что угодно. Я могу добавить в свои краски всё — от и до. Вот, смотри. Дай руку!

И он начал мазать меня чем-то непонятным. Мне никак не удавалось понять, что это за цвет, к тому же он как-то менялся с каждым моим движением. Когда Финн держал моё запястье и водил по пальцам кисточкой, пальцы отливали тёмно-синим с золотистыми звёздами, а когда я подносил руку к глазам, чтобы получше рассмотреть, по ней пробегало что-то белое и сменялось узкими полосками — зелёными, коричневыми, и от них кружилась голова.

— Что это такое? — не выдержал я наконец.

— В смысле? Я тебе уже почти всю руку намазал, а ты сидишь молчишь. Тебя не впечатляет? Ты не проснулся ещё, что ли? Эй!

— Я не пойму, что я должен понять, — сказал я, поднял руку повыше и вдруг увидел на ней портрет самого Финна. — Ого! Ничего себе! Как это ты так сделал?

— Ага! Дошло! Отлично! — засуетился Финн. — Только секрет я тебе не раскрою. Ты мой подмастерье пока ещё. Вот научишься, тогда и посмотрим.

— Чему научусь? Подожди, — портрет пропал, и вместо него появилась спина Финна, который склонился над своим ящиком, пряча баночку и кисть. — Слушай, моя рука что, невидимая?

Синий ковёр на полу, белая постель Финна, полосатые обои на стенах… Так вот оно что…

Финн повернулся ко мне с недовольной миной.

— Нет, теперь ты подожди, — сказал он. — Теперь я не понимаю. А до этого по какому поводу были восторги?

— Представляешь, я решил, что ты написал на моей руке свой портрет! А это просто я смотрел на тебя сквозь свою руку. Вот как сейчас! Я не понял, что она невидимая!

Я попробовал засмеяться, но угрюмая задумчивость Финна меня оборвала.

— А это интересно, — протянул он. — Это очень интересный принцип… Знаешь, я тут подумал, что настоящий художник должен написать книгу о своём искусстве. Я где-то слышал, что все так делают. Композиторы, по крайней мере… То есть ты не знаешь, на что смотришь и что видишь — то ли изображение на холсте, то ли реальный мир сквозь этот холст. Постой! Надо записать!

Он бросился к конторке и загрохотал письменными принадлежностями. Я смотрел на него с уважением и завистью: вот человек, идущий по пути, который сам себе начертал. Сколько в нём силы и решимости! Даже простое действие — положить перед собой лист бумаги, расправить его, открыть чернильницу, выбрать перо — он не может совершить без того, чтобы не изорвать, расплескать, выругаться, стукнуть, двинуть… Он не отвлекается неизвестно на что — в отличие от меня.

Я подошёл к окну и стал смотреть на ночь сквозь руку. Мне нравилось, что с нашей стороны не было дорог, людей, домов. Тихонько шелестел тёмно-фиолетовой листвою ветер, поднимались и опадали холмы с чёрной травой и неровными кустами.

— Послушай, — сказал я, — но это же великое открытие! Можно обмазаться этим составом полностью с ног до головы и вытворять разные штуки — и никто не заметит!

— Да нет, — откликнулся Финн, скрипя пером, — эту краску просто так не смоешь, нужен специальный растворитель, а приготовить его в большом количестве не выйдет. Хотя, может, со временем найду рецепт попроще, но это потом и не факт. Пока я думаю о контрабанде маленьких вещей. Вот тут моя краска очень пригодилась бы. У тебя есть что спрятать?

— Есть кое-что, — признался я и достал смальту невидимой рукой. Она повисла тусклой звездой на фоне кое-как прикрытого облаками неба. — Можно ещё красить стены изнутри, и они будут как окна. А снаружи о них никто не догадается.

— Хе-хе, да-да, герцог тогда, в палатке, что-то мне подсунул такое… Ладно, что там у тебя?

Я показал ему свой камешек, твёрдо решив, что не позволю Финну взять его в руки. Но тот лишь бросил косой взгляд и деловито буркнул:

— В память о чём-то хранишь? Ничего, замажем. Не потеряй только потом! И где, кстати говоря, мой завтрак?

Немедленно открылись двери, и к нам сам собою вкатился столик, нагруженный разнообразной снедью. Слуги уже поняли, что им лучше не входить. Финн издал победный клич, отшвырнул перо, клацнул крышкой чернильницы и вернулся к себе на кровать, придвинув столик. Я, как обычно, скромно примостился напротив на пуфике. Ничто на свете не смогло бы в тот момент оторвать нас от еды — никакая мысль или опасность. Если люди могли бы есть постоянно, в мире не было бы, наверное, никаких войн и прочих неприятностей, в том числе несчастной любви. Может, и в башню к ведьме никого не бросали бы. По крайней мере именно так считал Финн, и у меня не возникало возражений.