Ведьма, я твой Неждан!

Часть 1

Наше село называется Заповедное. Не потому, что здесь что-то особенное берегут, а потому что с одной стороны – река Сонная, тихая и мутная, а с трех других – обступил нас Великий Лес, старый как мир.

Село живет своей жизнью, прочной и неспешной, как телега, нагруженная камнями. Дым из труб, мычание коров, бабьи пересуды у колодца – все это как будто вдалбливают в землю, чтобы на века. А я тут – как одуванчик посреди капустной грядки. Не на своем месте.

Зовут меня Рада – Рада Никитична. Недавно стукнуло восемнадцать лет. А смотрюсь в лужу – и вижу ту же неказистую каланчу, что и в пятнадцать.

Высокая, худая, как жердь, волосы черные и вьющиеся, но отчего-то вечно растрепанные, будто я только что продиралась сквозь бурелом. Лицо бледное, глаза серые – на деревенскую девку ни капли не похожа, должна бы румянцем пылать.

Осталась я сиротой лет в десять. Родителей скосила весенняя горячка, скорые были похороны, а я осталась на попечении бабки, Матрёны-знахарки. Все в селе её побаивались, а меня с тех пор и вовсе стороной стали обходить – грех, мол, заразный. Бабка через пару зим к предкам ушла, а я в ее избушке на отшибе и осталась. Сама по себе.

Лес ко мне терпим, а вот село... Иногда мне кажется, что я здесь – как та самая крапива посреди ромашкового поля. Все знают, что жжется, но терпят, потому что «ну, выросла же уже, куда деваться?». Баба Яга, нынешняя травница, шикает на меня, как гусыня, стоит мне приблизиться к ее огороду с целебными травами. Мол, «нечисто ты, девка, колдуешь!». А я и не колдую по-настоящему! Не умею. Только вот никто этого не знает. Все думают, что ведьма я потомственная, способная дождь вызвать, урожай спасти, любимого приворожить, да проклятие наслать. А колдовство мое часто боком выходит не решая, а усугубляя ситуацию. И каждый раз страдает от этого бедный сосед мой – Неждан.

Так и сидела я на своем крылечке глядя на то, как Неждан свой забор чинит. Опять. В прошлый раз, когда я пыталась помочь его корове от малокровия, его сарай... ну, он не то чтобы развалился. Он просто лег. Набок. А забор, который он ставил неделю,в одно прекрасное утро решил, что он — живая изгородь, и пустил корни.

Смотреть на него было и больно, и притягательно. Он двигался так уверенно, его руки знали каждую зазубринку на бревнах. Я вздохнула, проследив за его руками. Дразнили его с самого детства за имя его, смеясь каждый раз при его появлении, мол, «Неждан – не гадан», словно одних неприятностей от меня ему было мало. Все конечно списывали его неудачи на то, что дом его недалеко от моего стоит. Только вот неприятности его достигали независимо от того, в какой части деревни он был. В итоге, сделали вывод – «проклят» местной ведьмой, то есть мной. Сам он, конечно, в это не особо верил, но все же понимал, что дела странные творятся.

Подперев щеку ладонью, задумчиво оглядела его с ног до головы. Девятнацать лет от роду, высокий, но не богатырь, а жилистый, весь какой-то прочный и упругий, как корень векового дуба. Волосы у него цвета спелой пшеницы, выцветшие на солнце, а глаза – медово-карие, теплые. И лицо миловидное, с бледными веснушками, будто кто-то золотую пыльцу на него просыпал.

Красивый парень, скажете? Только вот девушки его стороной обходят. Не потому что не видят, а потому что с ним вечно что-то случается. То на его сарай молния с ясного неба грохнется, то его телега сама собой развалится посреди ровной дороги, то забор, который он весь день ставил, к утру завалится.

Сиротой он тоже остался. Покойные родители, люди добрые, но немолодые, один за другим в землю сошли.

Мы с ним две стороны одной монеты. Он — тот, к кому все плохое прилипает. А я – та, из-за кого это плохое и происходит. И пока я сижу на своем крылечке и смотрю, как он чинит свой вечно падающий забор, я думаю только об одном: вот бы мне хоть толику его упрямого терпения. А ему — каплю моего безумного везения.

Хотя... какое уж там везение.

С этим грустным заключением я зашла в избу, притворив за собой скрипучую дверь. В доме пахло дымом, сушеным зверобоем и моим собственным бессилием. Меня обуял странный порыв — не колдовать, а... попробовать. Осознанно. Не для кого-то, а для себя. Вдруг, на этот раз получится что-то путное?

Я подошла к столу, где среди хлама лежал одинокий колосок пшеницы, подобранный на краю поля. Я взяла его в ладони, закрыла глаза и попыталась представить, как в него вливается сила, как он тяжелеет, наливается зерном. Я шептала бабкины слова, чувствуя, как по спине бегут мурашки — верный знак, что что-то происходит.

Я сосредоточилась изо всех сил, до головной боли. Потом открыла глаза.

Колосок лежал на моей ладони таким же зелёным и хилым, как и минуту назад. Ничего. Пустота. Я вздохнула, кладя колосок обратно на стол. Это было ожидаемо. Стараясь не думать о плохом, я начала перебирать тот самый хлам на столе – приберусь хоть, что-то полезное сделаю.

В эту минуту в избу, как ураган, ворвалась Ульяна – подруга моя верная и единственная. И я до сих пор не понимаю, за что мне такое счастье.

Ульяна — это воплощённое лето. Круглолицая, румяная, с носом пуговкой и глазами, цветом как спелая черника. Волосы у неё не черные, как у меня, и не пшеничные, как у Неждана, а густые, тёмно-русые, и она заплетает их в две тугие, толстые косы, в которые всегда вплетает то яркую ленту, то цветок. Она вся такая... крепкая, пахнет тёплым хлебом, душистым мылом и безудержной верой в то, что завтра будет лучше, чем вчера.

Она ко мне прибегает, как первая ласточка — всегда неожиданно, всегда с шумом и гамом, принося с собой свежий ветер деревенских сплетен и новостей. Все её мысли — о парнях. Вернее, об Одном Единственном, который меняется раз в две недели. Сейчас это Гришка-кузнец, и она уже видит себя в образе важной кузнечихи, раздающей указания.

— Радка, родная, спаси-и-и! — взмолилась она, хватая меня за руки. Её круглые щёки пылали румянцем, а глаза блестели счастливым азартом. — Он такой... Он сегодня у наковальни... А мускулы играют! Как бугры! Гришка, сын кузнеца! Сделай зелье, ну сделай! Чтобы с ума по мне сошёл!