Ведьмина аптека: с любовью и шепотком

Глава 8. Ночной визит и краска на пороге

Глубокой ночи Алисию разбудил настойчивый стук в дверь лавки. Не звонок колокольчика, его она снимала на ночь, а именно стук: тревожный, неслышный, но оттого еще более настойчивый. Сердце ее учащенно забилось. В старом городе по ночам стучались только по двум причинам: либо настоящая беда, либо что-то магическое.

Накинув на плечи шерстяной платок, она спустилась вниз. Луна, пробиваясь сквозь тучи, бросала в витрину призрачные блики. За стеклом, прижавшись лбом к холодному стеклу, стоял Лукас. Он был без пальто, в одной рубашке, промокшей до нитки, а в другой он сжимал небольшой холст, повернутый к ней обратной стороной. Его лицо в лунном свете было бледным, а глаза горели лихорадочным блеском, в котором смешались отчаяние и какая-то дикая, неуправляемая энергия.

Алисия отперла дверь. Холодный влажный воздух ворвался в лавку.
— Лукас? Что случилось? Ты замерзнешь...

Он шагнул внутрь, оставляя на полу мокрые следы. Он не выглядел пьяным, но был в состоянии, похожем на транc.
— Я не мог... я не мог не прийти, — его голос срывался, слова вылетали торопливо, путаясь. — Ты говорила... о точках. О центре. Я... я нашел его. Вернее, он нашел меня.

Он протянул ей холст. Рука его дрожала.
— Я не спал. Не мог. Эти вкусы... макароны, миндаль... они не выходили из головы. А потом пошел дождь и я вышел. Просто шел. И увидел... это.

Алисия взяла холст. Он был холодным и влажным на ощупь. Она перевернула его.

И застыла.

На холсте не было привычного пейзажа или портрета. Это был хаос. Бешеные, широкие мазки черной, синей и грязно-белой краски складывались в бурю, в водоворот, в клубок невыносимой боли. Но в самом центре этого ада, в эпицентре бури, горела маленькая, яркая точка. Не золотая, не светящаяся, а алая. Как капля свежей крови. Как единственная живая вещь в мертвом пространстве. Эта точка не обещала счастья. Она была просто фактом. Констатацией: «Я есть. Даже здесь. Даже так».

— Это... — Алисия не могла подобрать слов. Ее собственная магия всегда была о мягкости, о успокоении. Эта картина кричала. Она была раной, выставленной напоказ.

— Это та пустота, — прошептал Лукас, смотря на картину с каким-то болезненным восхищением. — Только она оказалась не пустой. Она... кровавая, живая. Это боль. Та самая, которую я годами пытался похоронить, заткнуть, забыть. Та, из-за которой я перестал видеть свет. — Он поднял на Алисию взгляд, и в его глазах стояли слезы, которые он даже не пытался скрыть. — Твои травы не подействовали. Их ампулы не подействовали. А твой чертов узор... он оказался ключом. Он показал мне дверь. И я... я зашел внутрь.

Алисия молча поставила картину на прилавок, рядом с мраморной ступой. Две вселенные столкнулись в тишине ночной лавки: вселенная тихого исцеления и вселенная оголенного нерва.

— Ты... ты в порядке? — наконец выдохнула она.

Лукас горько усмехнулся.
— Нет, я в ужасе. Мне кажется, если я трону эту краску, я снова сойду с ума. Но впервые за долгие годы... я что-то почувствовал. Не тупое онемение. Не искусственный восторг. А... правду. Уродливую, страшную, но правду.

Алисия подошла к нему и, не говоря ни слова, накинула на его дрожащие плечи свой теплый платок. Потом взяла его ледяные пальцы в свои и стала мягко их растирать.
— Правда — это хорошее начало, — тихо сказала она. — Даже если она ужасна. С нее начинается путь назад.

Он не отдернул руку. Он просто стоял, позволяя ей согревать его, и смотрел на свою картину, на эту кровавую точку в сердце бури.
— Я не знаю, что делать дальше, — признался он, и в его голосе слышалась детская растерянность.

— А тебе и не нужно знать, — ответила Алисия. — Сегодня ты сделал главное. Ты перестал убегать. Теперь можно просто постоять под дождем. И выпить чаю. — Она повела его на кухню, оставив картину на прилавке. — Самого обычного чая с шипами.

Той ночью в доме «Сонная ромашка» свет горел до самого утра. Они не говорили о многом. Они просто пили чай, а Лукас, укутанный в плед, молча смотрел в окно на уходящую ночь. А на прилавке в лавке лежала картина не как произведение искусства, а как первый, самый трудный шаг к исцелению. Шаг, который был сделан не с помощью зелья, а с помощью правды, какой бы горькой она ни была. И Алисия понимала, что ее работа только начинается. Теперь ему предстояло научиться жить с этой алой точкой в центре своей вселенной. И она была готова помочь. Не залечить рану, а помочь ей зарубцеваться.

***

Первые лучи утра, бледные и осторожные, пробились сквозь кухонное окно, коснулись стола, где стояли пустые кружки, и лица Лукаса, погруженного в тяжелый, исцеляющий сон. Он сидел, склонившись на стол, укутанный в пестрый плед тети Агаты, его дыхание было ровным и глубоким. Алисия сидела напротив, наблюдая, как солнечный свет отгоняет синие тени под его глазами. Ночная буря в его душе, выплеснувшаяся на холст, казалось, на время исчерпала себя, оставив после себя тихое, выжженное поле, готовое к новым росткам.

Она осторожно встала, чтобы не разбудить его, и вышла в лавку. Картина все еще лежала на прилавке. При дневном свете она выглядела иначе, не так устрашающе, но более пронзительно. Алисия подошла ближе. Теперь она видела не просто хаос и кровавую точку. В бешеных мазках угадывалась нечеловеческая энергия, ярость, с которой душа пыталась вырваться из собственной тюрьмы. И эта алая точка... она была не просто болью. Она была жизнью. Упрямым, неистребимым фактом существования, которое отказывалось угаснуть, даже превратившись в страдание.

Дверь на кухню скрипнула. Алисия обернулась. На пороге стоял Лукас, все еще бледный, но с более осознанным взглядом. Он смотрел на свою картину, словно видя ее впервые при свете дня.

— Я... кажется, заснул, — глухо произнес он, потирая виски.
— Тебе было нужно, — просто сказала Алисия.

Он медленно подошел к прилавку, его взгляд скользнул по картине, и он содрогнулся, будто от прикосновения к раскаленному металлу.
— Боже... я это нарисовал? — он пробормотал больше себе, чем ей. — Кажется, я понимаю, что чувствовал Ван Гог, когда отрезал себе ухо. Та же безумная ясность.