Ведьмина аптека: с любовью и шепотком

Глава 19. Мастерская в тумане

Прошло несколько дней с момента установки оберегов. Лавка дышала ровно и спокойно, словно огромное, доброе животное, и Алисия наконец позволила себе выдохнуть. Однажды вечером, когда они с Лукасом остались одни, она, разливая травяной чай, задала вопрос, который давно вертелся у нее на языке.

— Лукас... я тут подумала. Ты проводишь здесь почти все свое время. А где ты живешь? У тебя есть дом?

Лукас, разглядывавший один из своих резных оберегов, замер на мгновение. Его пальцы застыли на шероховатой древесине.
— Дом... — он произнес это слово так, словно пробуя его на вкус и находя его горьким. — У меня есть комната. На чердаке над старой скобяной лавкой, на окраине рынка. Там темно, пыльно и пахнет олифой и ржавым железом. Это не дом. Это... место для ночлега.

Алисия молча поставила перед ним кружку. Она чувствовала, как от него исходит волна старой, привычной боли — той самой, что жила в нем до их встречи.

— А раньше? — осторожно спросила она. — До того как ты... перестал рисовать?

Лукас тяжело вздохнул и откинулся на спинку стула, уставившись в потолок, затянутый паутиной из теней и отсветов от камина.
— Раньше... у меня была мастерская. Та самая, в саду с розами. Это была моя мечта. Я снимал ее годами, копил на выкуп. Это было светлое помещение с огромными окнами. Там пахло краской, скипидаром и... и надеждой. — Он на мгновение закрыл глаза. — А потом пришел «QuickMagic», еще в самой ранней, агрессивной стадии. Они предлагали «магию вдохновения». Я был в отчаянии, у меня был кризис, заказ сорвался... Я купил эту дрянь.

Он с силой сжал кружку, его костяшки побелели.
— Это было похоже на пожар в голове. Идеи, образы, цвета... все смешалось в бешеном вихре. Я проработал без сна трое суток. А когда действие зелья закончилось... я не мог вспомнить, что рисовал. Рука не поднималась взять кисть. Абсолютная пустота. Я потерял все. Вдохновение, веру в себя, деньги... и Лину.

— Лину? — тихо прошептала Алисия.

— Мою жену, — голос Лукаса сорвался. — Она... она не могла смотреть на то, во что я превратился. В озлобленного, опустошенного циника, который высмеивал все, во что она верила. В том числе и ее веру в меня. Она ушла. Сказала, что не может жить с тенью человека, которого любила. — Он провел рукой по лицу. — Я продал все из мастерской, чтобы расплатиться с долгами. Перебрался на тот чердак и пытался забыть. Но твои травы... твое упрямое добродушие... твой чертов узор... они разбудили во мне то, что я пытался похоронить.

Он посмотрел на Алисию, и в его глазах стояла непролитая слеза.
— Вот почему я остаюсь здесь, Алисия. Потому что в этой лавке, с тобой... я снова начинаю чувствовать. И не только боль. Я чувствую покой и понимание. Я вижу, как ты помогаешь людям, не требуя ничего взамен, и это напоминает мне, зачем вообще нужно искусство. Не для славы или денег. А чтобы говорить правду. Чтобы исцелять как ты.

Он замолчал, и тишину нарушало лишь потрескивание поленьев. Алисия подошла к нему и обняла его, прижавшись щекой к его плечу. Он был таким сильным и таким хрупким одновременно.

— Ты останешься здесь, — сказала она не вопросом, а утверждением. — Навсегда. У нас есть свободная комната наверху. Раньше там жила бабушка Эльза. Она бы одобрила.

Лукас отстранился и посмотрел ей в глаза.
— Ты уверена? Я... я не самый простой жилец. У меня бывают плохие дни. Я могу ворчать.

— А у нас бывают коты, опрокидывающие полки, вороны, читающие мораль, и тети, пекущие пироги в пять утра, — улыбнулась Алисия. — Добро пожаловать в семью.

В этот момент с кухни донесся голос тети Агаты:
— О чем это вы там шепчетесь? Лукас, небось, опять про свою каморку над скобяной лавкой рассказывает? Ерунда! Я уже давно постелила свежее белье в комнате напротив Алисии. И пижаму теплую достала, дядя Альберт оставил, шерстяную. Носить будешь, не посмеешь отказываться!

Лукас и Алисия переглянулись и рассмеялись. Сопротивляться воле тети Агаты было бесполезно.

— Ну, вот видишь, — сказала Алисия. — Приказ свыше.

— Кажется, мне деваться некуда, — с притворным смирением сказал Лукас, но в его глазах светилась такая благодарность и такое облегчение, что Алисия почувствовала, как у нее самой наворачиваются слезы.

В тот вечер Лукас принес свои немногочисленные пожитки с чердака: мольберт, пару коробок с красками, потрепанный альбом с эскизами и один-единственный сверток с личными вещами. Когда он вносил свой мольберт в комнату, которая теперь была его, тетя Агата одобрительно кивнула.

— Теперь тут как-то правильнее, — заявила она. — В доме должен быть мужчина и художник. Чтобы красоту фиксировать. А то мы тут одни, с нашей практичной магией, иногда и забываем, что мир нужно не только лечить, но и восхищаться им.

Лукас стоял на пороге своей новой комнаты и смотрел на застеленную кровать, на стол у окна, куда падал лунный свет, на пустую полку, ждущую его красок. Это было не временное пристанище. Это был дом. Первый по-настоящему за долгие годы.

Он обернулся и увидел Алисию, стоявшую в дверях с двумя кружками какао в руках.
— Добро пожаловать домой, Лукас, — сказала она.

И он понял, что это не просто слова. Это было заклинание. Самое сильное из всех, что он знал. И на этот раз его сердце, все еще носящее шрамы, отозвалось на него не болью, а тихим, ясным согласием. Наконец-то буря утихла. И можно было начинать строить заново. Не на пепле, а на прочном, теплом фундаменте.