Ведьмина метка

Глава 1

Крошечная квартирка-студия на окраине города тонула в полумраке. За окном хлестал дождь, стуча по подоконнику, словно назойливый гость, требующий впустить его внутрь. Ветер выл в щелях старой рамы, а желтоватый свет настольной лампы дрожал, отбрасывая неровные тени на стены.

Аня сидела на краю узкой кровати, закутавшись в потертый плед. В руках она сжимала старую фотографию — пожелтевший от времени прямоугольник, края которого уже начали крошиться. На снимке застыли три фигуры: женщина с лучистыми голубыми глазами и мягкой улыбкой, высокий мужчина с проседью в висках, обнимающий её с такой нежностью, будто боялся, что её унесёт ветром, и между ними — крошечный комочек счастья. Младенец, смотрящий на мир широко раскрытыми, ничего не понимающими глазами.

Мама. Папа.

Губы Ани дрогнули. Сегодня было ровно двадцать лет. Двадцать лет с тех пор, как инквизиция пришла за ними. Двадцать лет с тех пор, как её родители — знахарка и менталист среднего уровня — были объявлены чернокнижниками и казнены.

Она сжала фотографию так сильно, что пальцы побелели. Они не могли. Они не могли проклясть даже крысу в подвале, не то что человека. Её мать — та самая женщина, что лечила соседских детей травами и шептала над колыбелью Ани старые добрые заговоры. Её отец — тот самый мужчина, который мог успокоить чужую боль одним взглядом, но сам вздрагивал от громких звуков.

Их оклеветали. Но кому было дело до правды? Ведь у них на запястьях были метки. А раз метки — значит, виноваты.

Аня резко вдохнула, откинув голову назад, чтобы сдержать подступающие слёзы. Она не плакала. Не сейчас. Не после всего. После их смерти у неё не осталось никого. Ну, почти. Была троюродная тётка — простая женщина, без единой капли магии в жилах. Она дважды навещала Аню в приюте, привозила какие-то вещи, смотрела на неё с брезгливой жалостью и приговаривала:

— Родную кровь совсем бросать нельзя. Не по-людски это.

Но взять к себе маленькую ведьму? Нет, конечно.

Тётка умерла, когда Ане было пять. От пневмонии. И даже тогда никто не пришёл.

Аня опустила взгляд на фотографию.

Родителей она почти не помнила. Только обрывки: теплые руки, запах трав, смех. И дом. Старый, уютный дом, который отобрало государство, потому что "имущество преступников подлежит конфискации".

Она медленно подняла голову, уставившись в потолок.

Если бы они были живы… Но они не были. И её жизнь сложилась так, как сложилась. Дождь за окном усилился. Капли бились в стекло, словно пытались что-то сказать. Аня закрыла глаза.

И впервые за долгие годы позволила себе тихо, почти беззвучно, прошептать:

— Мне вас так не хватает…

Детский дом №7 стоял на отшибе города, за высокой кирпичной стеной, увенчанной колючей проволокой. Здание, построенное еще в позапрошлом веке как тюремный госпиталь, давно утратило какие-либо черты, напоминающие о человеческом тепле. Его серые стены, покрытые мхом и трещинами, впитывали в себя дождь и стоны, как губка. Окна, узкие и глубокие, словно глазницы черепа, были зарешечены прутьями с заостренными концами — чтобы никто не вздумал сбежать.

Аня помнила свой первый день здесь.

Ей было четыре года. Она стояла в приемном покое — холодной комнате с кафельным полом, который обжигал босые ноги. На стенах висели портреты святых инквизиторов в черных сутанах, их выцветшие глаза следили за каждым движением. В углу, на деревянной скамье, сидела женщина в белом халате — врач, если это слово вообще можно было применить к тому, что она делала.

— Разденься, — бросила та, даже не взглянув на ребенка.

Маленькая Аня дрожала, но не от холода. От страха.

Женщина грубо схватила ее за руку, провела каким-то прибором по коже.

— Метка проявится к четырнадцати, — пробормотала она, записывая что-то в толстую книгу. — До тех пор — обычный ребенок. Почти.

Потом ее отвели в общий зал.

Это было огромное помещение с высокими потолками, где вместо ковров — голые доски, вместо игрушек — старые газеты, свернутые в комки. Дети сидели на полу, молчаливые, с пустыми глазами. Никто не смеялся. Никто не плакал.

Они уже поняли, что здесь слезы ничего не меняют.

Воспитатели в детдоме делились на два типа.

Первые — старые маги, сломленные жизнью, с потухшим взглядом и дрожащими руками. Они приходили сюда, потому что больше нигде не могли работать — их клейма пугали обычных людей. Они выполняли свою работу молча, автоматически, будто боялись, что любое лишнее слово разбудит в них что-то, что лучше не тревожить.

Вторые — те, кого никуда больше не брали. Пьяницы с трясущимися руками, бывшие заключенные, люди с темным прошлым. Они ненавидели детей. Особенно — магов.

Нянечки, которые меняли постельное белье и приносили еду, старались не касаться воспитанников. Надевали перчатки. Отворачивались, когда те пытались заговорить.

— Чумазый, — шептали они. — Нечистый.

Аня быстро научилась не подходить к ним близко.

В четырнадцать лет всем им поставили клеймо. Процедуру проводили в кабинете директора — комнате, которая больше походила на пыточную. Темные шторы, перекрывающие свет. Массивный дубовый стол с ремнями для фиксации. На стене — распятие, но Христос на нем выглядел странно: его лицо было искажено не страданием, а... брезгливостью.

Детей заводили по одному. Аня стояла в коридоре, прижавшись спиной к стене. Из-за двери доносились сдавленные стоны, потом — резкий запах горелой плоти.

— Следующий!

Ее очередь. Внутри было холодно. Очень холодно.

Директор — высокий мужчина с лицом, напоминающим высохший пергамент, — сидел за столом. Перед ним лежал странный прибор: нечто среднее между паяльником и хирургическим инструментом.

— Руку, — сказал он.

Аня протянула дрожащую ладонь. Он даже не посмотрел на нее. Просто схватил запястье и прижал к столу. Боль была адской. Горячая игла впивалась в кожу, выжигая узор — черный вихрь, символ ее магии. Дымок поднялся в воздух, смешиваясь с запахом паленой плоти.