Ведьмины тени

6.

Отказаться придётся мне.

Я поняла это, когда на Рождество Джексон попытался познакомить меня с родителями, а они отнеслись ко мне более, чем прохладно. Они были совсем немного выше моей семьи по социальному статусу, но за всё время ужина так подчёркивали эту разницу, что не выдержал Джексон, и побыстрее увёл меня от них. Он долго извинялся, не зная, как оправдать вроде лояльных до этого родителей.

А ещё он завалил пару экзаменов и не попал в 10% лучших учеников университета, хотя до этого был в пяти. Мелкие пакости сыпались на него со всех сторон, но хуже всего было то, что наши отношения из-за его неурядиц тоже начали портиться. Да и я, к сожалению, не могла уделять ему столько внимания, сколько хотела — выпускные экзамены и поступление на желанную специальность отнимали всё моё свободное время. Мара даже хотела освободить меня от работы, но я упрямо продолжала таскаться в «Зелёный гладиолус», неожиданно обнаружив, что клиенты мне совершенно не мешают мысленно прокручивать в голове вопросы тестов, а мансарда идеально подходит для того, чтобы как следует сосредоточиться. Но разумеется, Джексону там не нравилось и мы всё меньше времени проводили вместе.

И когда он позвонил мне из больницы, я, ещё даже не зная, в чём дело, приняла решение окончательное и бесповоротное — нам надо расстаться. Ничего слишком страшного не произошло — в его машину врезался полупьяный водитель, но Джексон рассёк кожу на лбу и сильно ушиб руку.

Хоть решение и было мгновенным, но далось мне не легко — сердце разламывалось на тысячу мелких кусочков, и каждый отрывался так болезненно, что кружилась голова и становилось трудно дышать. Я любила его до безумия. Представить свою жизнь без Джексона мне казалось невообразимым.

Но я не могла позволить ему из-за меня испортить себе жизнь.

С тяжёлым сердцем после принятия решения я спускалась с мансарды в кофейню. Джексона ещё не было и мне предстояло не только набраться храбрости, но и как-то сыграть перед ним сцену, а я этого совсем не умела. Как заставить его поверить, что всё, любовь прошла, завяли помидоры? Я была уверена, что разревусь или рассмеюсь, но никогда не смогу разыграть перед ним холодность. У меня даже сейчас, при одной только мысли о предстоящем разговоре слишком сильно стучало сердце и пылали щёки. Я решила, что подожду его на улице — не по-весеннему холодный день, возможно, сможет охладить пылающую головушку. Но Мара неожиданно окликнула меня.

— Сядь, — она кивнула столик, а сама принялась колдовать над чашкой и через пару минут поставила передо мной моё любимое ныне Борджиа, куда он предусмотрительно не добавляла апельсиновых крошек — у меня на них был аллергия. — Выпьешь — полегчает. Как раз успеешь до Джексона.

Она как в воду глядела — последний глоток я сделала ровно тогда, когда звякнул колокольчик у входа. Отставив кружку, я посмотрел на парня.

Сердце у меня билось абсолютно спокойно.

Больно мне было потом — когда разговор, крики, мольбы и угрозы парня были уже позади, как и нелепые попытки шантажа, и даже слёзы. Ни одно из проявлений его сильных чувств меня не тронули — я будто наблюдала сама за собой со стороны. Меня немного пугала это неожиданная холодность, но я была ей всё же рада — всё прошло по плану. Джексон уехал, разбитый и злой, а мне пришлось добираться домой на такси. Может, и стоило набраться наглости и потребовать, чтобы он отвёз меня домой из немноголюдного парка, где мы проводили время, но мне казалось, что это было бы уже слишком.

Разумеется, я пошла не домой, а в кофейню, и, едва переступив порог, вдруг прочувствовала разом всё — и свои холодные и жалящие слова, и его боль. Меня накрыло так, что я даже плакать не могла от страданий, дыша, как вытащенная на берег рыба, широко раскрытым ртом. Мара затащила меня наверх, буквально толкнув к кровати, а сама умчалась вниз, вернувшись с термосом и чуть ли не силой влив в меня какой-то чай. Горячий и пахнущий травами напиток обжёг горло, зато слёзы хлынули потоком.

Но возможности выплакаться я не получила — не знаю, что намешала Мара в чай, но буквально сразу меня унесло в сон.

Он не был исцеляющим — кошмары один другого страшнее мучили меня, и лишь иногда сквозь сон я чувствовала, как чья-то рука осторожно ложится на мой лоб, прогоняя ужасы ненадолго. Утром я проснулась ещё более разбитой, чем накануне. Хорошо, что был выходной и никуда не надо было торопиться. Позвонив родителям и успокоив их, я спустилась вниз. Завтрак и кофе меня уже ждали, но вместо привычного Борджиа, к которому я внезапно почувствовала отвращение, на столе стояла чашка с Маккиато.

— Разве тем, что я чувствовал вчера, нельзя было расплатиться по кредиту? — спросила я Мару, едва та присела за столик, чтобы понаблюдать, как я запихиваю в себя яичницу. Есть не хотелось. Жизнь словно разломилась на две половины, и вчерашняя — яркая, весёлая и счастливая, теперь осталась лишь в моей памяти. А та, что ждала меня впереди — лишь тоскливое и серое времяпрепровождение без любимого человека.

Но владелица кофейни лишь покачала сочувственно головой на мой вопрос, никак не возмутившись факту, что я подслушала вчера:

— Ты проводник, а не плательщик. Но то, что почувствовав Джексон… — она запнулась, а потом вздохнула. — Других неприятностей у него больше не будет. Он расплатился сполна за ту ночь. У него всё будет дальше хорошо — с родителями, с учёбой, с друзьями, с работой.

— А он будет счастлив? — прошептала я, и Мара лишь прикусила губу. Вопрос повис в воздухе и мы в странном печальном единении уставились в окно, глядя на круговерть белой метели.

Время с тех пор ползло улиткой, сезоны за окном впервые в моей жизни сменялись бесцветно — они все казались мне одинаково серыми и безрадостными. Пустые страницы в книге Стефани Майер вдруг стали моей реальностью. Я лишь по количеству верхней одежды отделила зиму — от весны, а весну — от лета. Дни были однообразны до зубовного скрежета, но в какой-то момент это стало меня устраивать — универ, уроки, кофейня, снова уроки и выматывающий, почти не дающий отдыха сон. Я не видела и не слышала ничего о Джексоне всё это время, никто из моих друзей или подруг не был связан ни с ним, ни с его знакомыми. Все напоминания о нём были убраны в дальний шкаф, но я ни разу не поддалась искушению на них взглянуть. Я равно боялась любого исхода: и того, где он бы по мне страдал, потому что все мои усилия тогда пропали бы впустую, и того, где он меня забыл и был бы счастлив.