Ведьмочка Хаоса в академии

7

Да, на мою голову уселось злосчастное творение моей собственной магии.

Прокукарекав — как будто этого недостаточно для привлечения внимания ректора, — арод и не думает успокаиваться и заполошно хлопает крыльями.

Я замираю, боясь даже пошевелиться. На лице у дей’Вудда отражается сильнейшее изумление — резкий контраст с его былой самоуверенностью. Мне так хотелось бы указать ему на это, а заодно и упрекнуть… Но ректор как раз в этот момент подаёт голос:

— Кошмарова, выходи, я тебя вижу!

Да, скрываться нам, похоже, больше толку нет.

Однако поведение новенького обескураживает. Воздушная завеса, согревающая меня, вдруг исчезает — и я оказываюсь на студеном ветру. А дей’Вудд шипит, отступая дальше под укрытие дрэвов:

— Буду благодарен, если не выдашь, что я был здесь.

Вот это номер! Однако делать нечего: дурацкий арод выдаёт именно меня. Выходит, мне одной и расхлёбывать последствия.

Вой вьюги заглушает гнусное кудахтанье арода, возмущенного моими действиями — я стараюсь согнать его со своей головы. Сражаясь с машущим крыльями петухом, который во что бы то ни стало желает угнездиться в волосах, я даже не особенно замечаю, что дрожу от холода.

— Кошмарова, немедленно сюда! — Зычный голос ректора вновь перекрывает завывание ветра.

Мне наконец удаётся согнать с головы проклятую птицу. Суматошно кудахтая, арод усаживается на ближайшее дерево, обрушивая тонны снега прямо на дей’Вудда.

— Кошмарова! — Ректор уже у стены и, кажется, готов вернуться в академию. — Долго мне тебя звать, хулиганка?

Я мчусь по снегу, дрожа и стуча зубами. Через минуту уже стою возле грозной фигуры в развевающихся одеждах.

— С ума сошла, разгуливать по снегу в таком виде? — Дей’Клер окидывает недовольным взглядом мою трясущуюся тушку.

Он небрежно шевелит рукой — и в шаге от нас разгорается сияние портала. Меня хватают — то ли за шкирку, то ли за плечо — и тащат в светящееся голубое сияние. Я шагаю в сугроб, но ноги утопают не в снегу, а ступают на мягкий ковёр.

Пока я изумлённо озираюсь в незнакомой гостиной, мимо проносится ректор. Он скрывается за дверью в глубине комнаты — и вскоре оттуда слышится шум воды.

А я бочком придвигаюсь к камину, в котором едва тлеют угли. Тяну руки к теплу в попытке отогреться.

— Кошмарова!

Я вздрагиваю и, всё ещё трясясь всем телом и стуча зубами, оборачиваюсь к руководителю нашей академии.

— Какого Тхара ты залезла в камин? Немедленно в ванну!

И я пугаюсь — даже дыхание перехватывает. Страшно даже не из‑за слов, смысл которых даже толком не успеваю осознать, а из‑за грозного тона и горящих лютой ненавистью янтарных глаз.

— Э… м-мож-ж-жно я в-вернусь в общеж-ж-житие?

Зуб на зуб не попадает — меня трясёт. О том, что вода в душевой женского общежития едва теплая, я стараюсь не думать.

— Нельзя! Из‑за своей дурости ты завтра окажешься в лазарете. — Кажется, мои возражения помогают ректору прийти в себя. Он добавляет уже спокойнее, но не менее настойчиво: — Тебе необходимо согреться, Вивьенна. Немедленно в ванну, глупая девчонка!

«Горячая ванна с пеной или с душистыми травами — именно то, что мне нужно. Тут и спорить не о чем». Но все-таки не могу не спорить: ванна-то ректорская, и мне, студентке, купаться в ней... На что это, вообще, похоже?

— Я всё‑таки п-пойду к себе. Обещаю принять д-душ в общежитии.

— Ты меня не слышишь?! — оглушительный вопль, думаю, услышали даже боробьи, зимующие под крышей ректорской башни. — Мне самому бросить тебя в воду?

Он такой, он может.

«Ы-ы-ы!»

Угроза действует. Я бочком обхожу кипящего возмущением мужчину и проскальзываю в приоткрытую дверь. Захлопываю ее за собой и запираюсь на задвижку.

«Ого! Роскошно живет ректор!»

С изумлением замираю на пороге просторной купальни. Такого я в жизни не видела! Беломраморная, с большим, вделанным в пол бассейном, который быстро наполняется водой. Вода так и манит, над поверхностью лёгким облачком клубится пар. У бабушки в Ведьминой Чащобе тоже современный водопровод (по меркам моих родных мест), но купаться приходилось в деревянной лохани, а воду — наколдовывать, чтобы не носиться по дому с ведрами.

При виде тёплой воды я забываю обо всем, что казалось таким важным всего минуту назад. Без лишних проволочек скидываю одежду. Осторожно по ступенькам схожу в воду, которая по контрасту с моим замороженным состоянием кажется обжигающей.

Мозг, похоже, замёрз так же, как и ноги, потому что меня почти не тревожит ситуация, в которую меня ввергло неумеренное любопытство. Мысль о том, что я принимаю ванну, а за дверью — разъярённый, как борг, ректор, бродит где-то на периферии сознания. Между нами дверь, запертая на задвижку, — это меня успокаивает.

Но главное сейчас — теплая вода. Она делает своё дело. Я постепенно согреваюсь, перестаю дрожать и сжиматься. Осматриваюсь — замечаю зеркала и красивые магические светильники.

«Ха! Роскошно живет ректор! А у нас в общежитии — допотопные лампы со свечками внутри».

Возле бортика — небольшой флакон из тёмного стекла. Дорогое масло для мытья волос. Немного поколебавшись, я хватаю флакон и подношу к носу. Вдыхаю аромат горькой полыни и розмарина, смешанный с миррой и чем‑то вроде пепла в нижних нотах. Загадочный, но истинно мужской аромат — безо всякой сладости или томности.

Решаю, что не хочу так пахнуть — предпочитаю запахи весенних цветов и зелени. И всё же— после того как мою голову избрал в качестве насеста предатель-арод, очень хочется помыть волосы. Так что я все-таки решаюсь: наливаю немного масла в ладонь, и вскоре на моей голове — пушистая белоснежная пена. Ныряю, чтобы смыть ее, а, вынырнув и смахнув воду с глаз, с изумлением обнаруживаю, что над бассейном возвышается ректор.