Ведьмы не плачут, или как избавиться от принца тени

1 глава — Кристина

Квартира ещё пахла им — так, будто он всё ещё здесь, и от этого тошнило. Крис стояла посреди гостиной, сжимая в кулаке чужой ключ. Сердце колотилось у горла. Ярость перекатывалась внутри горячей волной, требовала выхода.

«Ты никуда не денешься. Кому ты нужна?» — его слова до сих пор звенели в ушах. Она почти поверила. Почти.

Футболка с логотипом группы, которую она ненавидела, поддалась не сразу — хлопок сопротивлялся, а потом запел: р-р-раз! — противный, сочный треск. Пальцы дрожали, но внутри что-то щёлкнуло и отпустило. Крис швырнула обрывки в угол. Они упали с мокрым шлепком.

«Ну привет, классика жанра. Сцены разгрома в фильмах всегда казались пафосными. А на деле — просто глупо и очень громко».

Джинсы пошли легче. Старые, с протёртыми коленями — он в них возился со своими компьютерными железками, гордый, как ребёнок. Ножницы вошли в шов, и ткань затрещала, разрывая тишину на лоскуты. Каждый треск выдёргивал из груди занозу, но облегчение длилось секунду. А потом возвращалось — тупое, скребущее, требовало: дальше. Ещё.

Она подошла к столу. Комплектующие. Его сокровища. Те, ради которых он мог забыть о ней на три часа, а потом ещё полтора рассказывать, какая у него теперь мощная видеокарта. «Как у космического корабля», — говорил он. Она тогда закатила глаза. Теперь взяла жёсткий диск — холодный, тяжёлый — и с размаху швырнула об пол.

Металл взвизгнул, пластины брызнули осколками по паркету. Видеокарта хрустнула под кроссовками — сухо, с противным треском. Материнская плата переломилась пополам, как сухая ветка. Остальное уже не имело значения.

Виктор. Правильный, гладко выбритый, с улыбкой, под которой гнильца пряталась глубже, чем ей казалось. «Милая, я так тебя жду», — это не ей, это другой, с ником «Заинька_92». Банально до зубного скрежета.

Крис выпрямилась, стирая пот со лба. «Мамочка была бы в шоке. Бабушка — наверное, одобрила бы».

Вещей оказалось до смешного мало. Несколько футболок, джинсы, тёплая кофта, паспорт. Три года с «таким мужчиной», а скарб поместился в студенческий чемодан. И только когда молния почти закрылась, она вспомнила про бабушкин подарок.

Свёрток лежал на дальней полке, за старой простынёй — будто прятался. Мягкая ткань, выцветшая лента. Внутри — блокнот в кожаном переплёте с медальоном, впаянным прямо в обложку. Овальный, с завитушками по краям, а в центре — камень. Тёмно-красный, почти чёрный, но когда свет падал правильно, внутри вспыхивали искры. Как угли в костре.

«Бабушка, ну и штучки ты любила».

Она помнила тот день. Ей было шестнадцать, она носила чёрную помаду и считала, что мир несправедлив. Бабушка — тогда ещё крепкая, с острым взглядом — вручила ей свёрток и сказала: «Храни пуще жизни. Никому не показывай. Никому не отдавай». Крис тогда кивнула и сунула подарок в рюкзак. А через много лет, осенью, бабушки не стало.

И вот теперь слова той ночи возвращались — не просьбой, не напоминанием, а холодным касанием к затылку.

«Слушай меня, внучка. В ту ночь, когда луна станет кроваво-красной, а звёзды затрепещут, как свечи на ветру, ты услышишь зов…»

Она помнила каждое слово. Чёрный кот, теневое видение, древнее дерево, дар, испытания. Тогда Крис подумала: «Бабуля дала жару». Заглянула в серьёзные глаза и поняла — нет, не шутка. И забыла. Просто стёрла из памяти всё, что не вписывалось в «нормальную жизнь». А теперь воспоминания возвращались — с дрожью и холодком под кожей.

Она уже взялась за дверную ручку, когда услышала звук. Глухой хлопок — как если бы кто-то хлопнул в ладоши в соседней комнате. А потом — мягкое, быстрое цоканье по паркету.

Волосы на руках встали дыбом. «Идеальный финал дня. Мало мне разбитого сердца, теперь ещё и глюки».

Любой нормальный человек на её месте вышел бы, не оглядываясь. Но Крис всегда страдала избыточным любопытством — тем самым, которое в детстве заставляло заглядывать в заброшенные колодцы. И ещё одним: она привыкла идти в опасное, даже когда внутри всё кричало «стой».

На цыпочках двинулась в гостиную.

В углу, в самом тёмном месте комнаты, вспыхнули два жёлтых огня. Крис замерла. Они смотрели. Не моргали. Секунда. Другая. Хлопок — и пустота.

«Чертовщина, — выдохнула Крис, чувствуя, как сердце ухнуло куда-то в колени. — Либо глюки, либо я слишком много смотрела ужастиков в юности».

Фонарик телефона выхватил пустой плинтус, пыль на паркете — и больше ничего. «Отлично. Просто отлично. Я схожу с ума. Это было в планах, но не сегодня».

Она окинула взглядом разгромленную квартиру. В груди было пусто — ни злости, ни боли, только странная лёгкость. — Прощай, Витя. Надеюсь, у тебя аллергия на пыль от твоей видеокарты.

Дверь хлопнула. Лестничная клетка встретила запахом чужой жареной картошки. Крис надела куртку, вышла на улицу — и сразу ветер. Холодный, злой, с ледяной крупой, которая летела в лицо. Злые льдинки жалили щёки, лезли в глаза. «Вот это весна. Климат решил поддержать моё настроение».

Люди шли навстречу, переваливаясь, как пьяные пингвины. Крис поймала себя на том, что улыбается — глупо, нервно. Метро встретило тёплым воздухом, почти ласковым. Она достала телефон.

«Так, мозг, включайся. Куда идти?»

Подруг нет — Виктор позаботился. Денег на съём — кот наплакал. И тут из глубин памяти всплыло: бабушкин дом. Лопухинка.

«Неказистый, обветшалый, зато свой. И бесплатный».

«Решено. Еду в Лопухинку. Бабуля, принимай блудную внучку. Больше идти некуда».

Она набрала расписание. Электричка через сорок минут.

Электричка оказалась полупустой. Крис нашла угол у окна, прижалась лбом к холодному стеклу. За окном бушевала пурга, а колёса отбивали ритм: так-так, так-так. Звуки складывались во что-то странное — песню без слов.

«Станция Старый Петергоф! Следующая — Калище!»

Крис подскочила, схватила чемодан и вылетела на платформу за секунду до того, как двери захлопнулись. — Дурища, — выдохнула она. — Чуть не проехала.