Ведьмы не плачут, или как избавиться от принца тени

Глава 17 — Сумрак. «Тонкая грань. Отзвук»

Сон разорвался без предупреждения.

Только что он чувствовал тепло её щеки под своими пальцами, видел, как её губы приоткрываются навстречу, — и вот уже темнота, и собственное сердце колотится где-то в горле, и метка на груди горит так, будто Лорд Страха вогнал в неё раскалённый гвоздь.

Сумрак открыл глаза.

Потолок кабинета. Знакомый, с лепниной по углам. За окнами — серая петербургская ночь, разбавленная жёлтым светом фонарей. Он лежал в кресле, в котором, кажется, и заснул, разбирая бумаги. На столе перед ним — брошь Клавдии, тускло мерцающая в полумраке, и пластина, которая всё ещё холодила пальцы.

Он выпрямился и потёр лицо. Сердце не унималось. Во рту пересохло. Он помнил каждую секунду. Каждое слово. Как она назвала его по имени — «Дмитрий» — и от этого простого, человеческого звука у него, трёхсотлетнего Принца Теней, подогнулись колени. Как она подалась вперёд — неосознанно, инстинктивно, — и весь его расчёт, вся его выдержка пошли трещинами.

«Чёрт», — подумал он беззвучно.

Он не планировал этот сон. Пластина должна была просто заблокировать метку на время — дать полчаса тишины, чтобы спокойно обдумать следующий шаг. А вместо этого... вместо этого его подсознание — или их общая магия, или сама Изнанка — выкинуло его прямиком под старый дуб, к ней. Он не знал, как это работает, но был уверен, что сон был настоящим. Настоящим.

Он провёл рукой по лицу и усмехнулся. Горько. Триста лет жил без сна. А теперь, стоило заснуть впервые за полвека, — и вот. Свидание.

«Соберись».

Он встал. Прошёлся по кабинету. Остановился у окна. Внизу, на Английской набережной, горели фонари. Город спал. Где-то в Лопухинке, в старом деревенском доме, она сейчас, возможно, тоже проснулась — с колотящимся сердцем и мыслями, которые он не мог прочесть, но которые угадывал.

Он вспомнил её лицо. Не такое, как в первую встречу, — колючее, ощетинившееся. И не такое, как после боя, — уставшее, но гордое. Другое. Открытое. Она смотрела на него и не защищалась. И он, кажется, тоже.

«Я выбрал вас. Не из выгоды. Не из расчёта».

Он действительно это сказал. Не в мыслях. Вслух. Ей.

И она не отстранилась.

Сумрак прижался лбом к холодному стеклу и прикрыл глаза. Эмоции — лишнее. Эмоции — помеха. Но в груди, под проклятой меткой, разливалось тепло, которое он не мог ни подавить, ни проигнорировать. Он, кажется, впервые за триста лет понял, что такое... счастье? Нет, другое. Надежда.

Хватит.

Он оттолкнулся от окна и подошёл к столу. Пластина лежала на месте. Он взял её в руки — холодная. Значит, метка снова активна. Значит, Лорд Страха снова смотрит. Сумрак не знал, зафиксировал ли Совет их разговор во сне. Но рисковать больше было нельзя.

Он нажал кнопку селектора.

— Андрей.

— Да, Дмитрий Александрович.

— Как там Кристина? Есть новости?

— Она вернулась из Петергофа. Связь восстановилась. Завтра планирует поездку в Петербург — к юристу и по вопросу интернета. Наблюдатель сообщает, что дом спокоен. Гость в сером балахоне больше не появлялся.

— Хорошо, — Сумрак помолчал. — А... она? Как она?

Андрей, кажется, на том конце провода чуть замялся.

— Судя по докладу наблюдателя, Кристина Александровна в порядке. Вечером работала за ноутбуком. Утром выглядела... задумчивой.

Задумчивой. Сумрак усмехнулся. После такого сна задумчивой — это мягко сказано.

— Принято. Я выезжаю в хранилище. Мне нужен ещё один артефакт.

— Вы нашли способ снять метку?

— Пока нет. Но я нашёл способ говорить с ней. И я должен понять, как сделать это безопасно.

Андрей замолчал. Сумрак знал, о чём тот думает. Но Андрей был слишком умён, чтобы говорить это вслух.

— Будьте осторожны, — сказал он наконец. — Если Совет поймёт, что вы нашли лазейку...

— Знаю. Поэтому и иду в хранилище.

Связь отключилась. Сумрак взял со стола брошь Клавдии, повертел в пальцах. Старое серебро, три рубиновые ягоды. Она оставила ему это — как знак. Как напоминание о том, что он не всесилен. И как обещание, что когда-нибудь он снова будет... просто мужчиной.

Он убрал брошь в карман. Потом взял пластину.

Перед выходом бросил взгляд в зеркало. Метка на груди всё ещё тлела — алая, неровная, как ожог. Но рядом с ней, прямо по коже, расплывалось что-то новое. Слабое золотистое свечение. Как будто сон оставил след не только в памяти, но и в теле.

— Крис, — произнёс он тихо, пробуя имя на вкус.

И впервые за долгое, долгое время — улыбнулся. Не усмехнулся. Не хмыкнул. Улыбнулся.

До встречи в Питере оставалось меньше суток.