Ведьмы не плачут, или как избавиться от принца тени

Глава 20 — Крис. «Предупреждение»

В Лопухинку я вернулась на закате.

Автобус, как всегда, опоздал, но мне было всё равно. Я сидела у окна, прижималась лбом к холодному стеклу и глупо улыбалась. Хорошо, что в салоне было пусто и никто не видел моего лица. Потому что объяснить, почему я улыбаюсь, глядя на заснеженные поля, я бы не смогла. Да и не хотела.

Он приехал. Он нашёл меня. Он держал меня за руку. И он сказал: «Я вернусь. Не во сне. Не на полчаса. Насовсем».

Эти слова до сих пор грели где-то в груди.

Я дошла до дома уже в сумерках. Шорох встретил меня у калитки — сидел, обернув хвост вокруг лап, и щурился на последние лучи солнца. При виде меня он дёрнул ухом.

— Привет, — сказала я, присаживаясь на корточки и почёсывая его за ухом. — Я вернулась. Скучал?

Он моргнул. В голову пришёл короткий образ: пустая миска. И чувство лёгкого недовольства.

— Да, я поняла. Кормёжка по расписанию, извини.

Дома я растопила печь, заварила чай и села за стол. На душе было спокойно и тепло. Юрист помог. Интернет заказан. Связь восстановлена. А главное — он вернулся. Пусть на полчаса, но вернулся.

Я как раз собиралась налить себе ещё чаю, когда Шорох вдруг насторожился. Уши встали торчком, шерсть на загривке приподнялась.

— Что? — спросила я.

Кот спрыгнул с подоконника и уставился на дверь. А через секунду в неё постучали. Не три вежливых удара, как у юриста. И не требовательный стук, как у Вероники. А торопливый, сбивчивый, словно тот, кто стучал, запыхался.

Я открыла. На пороге стоял Тишка. Красный, взъерошенный, в шапке набекрень.

— Там это... — выпалил он, хватая ртом воздух. — Там вам передали! Вот!

Он сунул мне в руки сложенный листок бумаги. Я развернула. Почерк был незнакомый — быстрый, острый, словно писали на бегу: «К вечеру возможны гости. Не из приятных. Будьте готовы. Кот должен быть рядом. Д. передал.»

Я перечитала трижды.

— Кто это принёс?

— Да мужик какой-то! — Тишка всё ещё не мог отдышаться. — Подошёл ко мне у магазина и говорит: «Отнеси Кристине Александровне. Срочно». И исчез. Я сначала думал — не брать, а потом...

— Молодец, — перебила я, уже не слушая. — Тишка, беги домой. И сегодня из дома ни ногой. Понял?

— Понял, — пробормотал он, попятился и побежал к тропинке.

Я закрыла дверь, прижалась к ней спиной и перечитала записку ещё раз. «Д. передал». Значит, Сумрак. Значит, он знает. Значит, Совет что-то готовит.

— Шорох, — позвала я. — Ты чувствуешь что-нибудь?

Кот сидел посреди кухни, выгнув спину. Шерсть стояла дыбом. От него пришёл образ — сгусток тьмы, приближающийся к дому. Медленно. Неотвратимо.

— Поняла, — выдохнула я. — Значит, не просто гости. Гости с зубами.

Я не знала, кто именно придёт и сколько их будет. Но я помнила, как Сумрак стоял во дворе, истекая кровью, а вокруг него распадались Гончие. Тогда он был рядом. А теперь... теперь я одна. Ну, почти одна.

— Шорох, — я посмотрела на кота, — ты готов?

Он издал низкое, утробное рычание. И в этом рычании мне почудилось: «Всегда».

Я выдохнула и принялась действовать. Первым делом — проверила блокнот. Медальон в обложке пульсировал алым. Вторым — надела кольцо на палец. Оно было тёплым, но пока не горячим. Значит, время ещё есть.

Я обошла дом, закрыла все окна, задвинула засов на двери (толку от него, конечно, чуть, но хоть какая-то иллюзия контроля). Потом встала посреди кухни и прикрыла глаза.

Тишина. Я — тишина. Я представила, как тишина расходится от меня кругами, как она обволакивает дом, окутывает двор, доходит до дуба, до леса, до дороги. Я не знала, сработает ли это. Но другого оружия у меня не было.

— Ничего, — прошептала я, поглаживая кота. — Справимся. Вдвоём. Как всегда.

Кольцо на пальце стало горячее. Шорох зарычал. Я открыла глаза.

За окном, на опушке леса, сгущался туман.

Он был неестественно чёрным, маслянистым, и двигался против ветра. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается. Но страха не было. Был холодный, ясный расчёт. И тёплая уверенность, что я не одна. Даже если Сумрак далеко — он предупредил. А значит, он уже рядом. Где-то. И он придёт.

Туман сгустился в три фигуры. Знакомые. Вытянутые, серокожие, без лиц. Гончие. Как тогда, во дворе. Только теперь они не стояли на месте. Они шли. Медленно, неотвратимо, как три капли чёрной смолы, скользящие по снегу.

— Шорох, — прошептала я. — Давай.

Кот прыгнул на подоконник и прижался лбом к стеклу. Я встала в центре кухни, закрыла глаза и приказала тишине расшириться — дальше, сильнее, на весь двор.

Гончие остановились. Замерли на месте, словно наткнулись на невидимую стену. Их тени заметались, отделяясь от тел и рассыпаясь в воздухе. Одна из фигур завыла — беззвучно, жутко, — и начала таять. Другая попятилась. Третья замерла, а потом медленно, с трудом, сделала шаг назад.

Я открыла глаза.

— Получилось, — выдохнула я. — Шорох, получилось!

Но радость была недолгой. Потому что туман за опушкой снова сгустился. И на этот раз в нём было не три фигуры. А пять. Четыре — знакомые, вытянутые, безликие, те самые, что уже стояли у моего дома после визита Вероники. Гончие.

А пятая...

Пятая была другой. Высокой, очень худой, в сером балахоне с капюшоном, скрывавшим лицо. Она не шла — скользила, как будто её ноги не касались снега. И воздух вокруг неё дрожал, как над раскалённым асфальтом. От неё веяло холодом — но не тем, что снаружи, а внутренним, глубинным, какой бывает, когда болеешь и никак не можешь согреться.

Шорох зашипел. Так, как никогда раньше. Шерсть встала дыбом по всему хребту, хвост раздулся в два раза, а из горла вырвался низкий, утробный звук — не рычание даже, а что-то более древнее.

И тут в мою голову пришёл образ. Не слово — именно образ. Сгорбленная фигура, от которой расходились круги темноты. И ощущение — острое, режущее, как порез бумагой. Боль.

— Ты хочешь сказать... — медленно проговорила я, глядя на кота, — что эта фигура... она другая? Не как Гончие?