Ведьмы не сдаются!

Глава 3. Ведьма в тылу врага

Внезапно всё кончилось. Бугры опали, небо стало синим, вокруг раскинулся знакомый мультяшный лес. Правда, растительность средних широт почти полностью сменилась бамбуком, кактусами и пальмами. Но Ванда обрадовалась им, как родным.

А в следующий момент увидела такое, отчего сердце у неё сжалось и заныло.

Из бледно-вишнёвого папоротника, усыпанного салатовыми цветочками, торчал обрубок вертолётного хвоста, раскрашенного в оттенки болотной тины. В этом царстве леденцов и патоки он выглядел до того чужеродно, что даже протоплазма к нему не липла. Поодаль виднелся кусок фюзеляжа и какой-то неопределённый мусор — клочья, обрывки, осколки, куски чего-то, что уже никогда не станет целым. Ванда крепко обняла Мотю, с ужасом ожидая, что сейчас среди зарослей покажутся тела…

И услышала песенку:

Какой чудесный торт,

Какой чудесный сорт,

Суфле и бланманже,

Цукаты и драже! — выводил женский голос с умильными детскими интонациями.

Укротитель повернул на звук, Ванда двинулась следом, и за деревьями, с которых свисали лианы в полоску, похожие на карамельные трости, им открылась удивительная картина.

У широченного низкого пня цвета морской волны прямо на земле сидела полная женщина в сером деловом костюме. Юбка у неё задралась, обнажив толстые белые ноги с круглыми, как головки сыра, коленями. Слева валялись чулки и туфли-лодочки, справа растеклась лужа протоплазмы.

Пень был не пень, а натуральный прилавок кондитерской лавки, на котором господствовал огромный четырёхъярусный торт, окружённый разнообразной выпечкой поменьше. Женщина черпала из лужи густую массу, увлечённо лепила разноцветные розочки и украшала ими нижний ярус торта.

Ванда слезла со спины волчицы, от изумления забыв о своих недомоганиях.

И удивилась ещё больше, прямо-таки опешила, когда на поляну, ломая кусты, вылетел долговязый мужчина средних лет. Его дорогой костюм был перепачкан в протоплазме, из-под воротничка с оторванными пуговицами дохлой змеёй свисал галстук, очки в золотой оправе, модные у правительственных чиновников, сидели набекрень. Мужчина подбежал к пню, с разгона бухнулся на колени и начал лихорадочно запихивать в рот пирожные, вафли, пряники, конфеты…

— Нельзя! — кондитерша схватила хворостину и хлестнула обжору по лысеющему темени. — Нельзя! Нельзя!

Ванда поперхнулась собственным вздохом. Конечно, нельзя. Это же протоплазма!

Женщина между тем приговаривала, не переставая охаживать очкарика хворостиной:

— Веди себя прилично, Жорик. Руки вымой. Ешь как положено — вилочкой, с тарелочки.

Он с усилием запихнул в рот последнюю пироженку, измазав лицо в ярко-жёлтом креме, и захныкал:

— Я больше не буду, тётя Тата!

Кондитерша указала на протоплазменную лужу. Очкарик послушно сполоснул руки, отчего его костлявые ладони покрылись цветными разводами. «Тётя Тата» с одобрением кивнула и сама умыла ему рот, добавив к мазкам на подбородке новых красок.

А дальше появились и вилочки, и тарелочки с кусками торта, и пузатый чайник, из которого в чашки полилась ядовито-зелёная жидкость. Гость и хозяйка пожелали друг другу приятного аппетита и приступили к чаепитию, держа себя, как дети, которые играют в светский приём.

Ванда хотела спросить, что всё это значит. Но тут послышался звук, напоминающий гудение роя шмелей, и мимо вихрем пронёсся рослый крепыш в лётчицкой куртке с нашивками капитана. Он рьяно вертел балетное фуэте. Ноги в здоровенных армейских ботинках мелькали в воздухе, как вертолётные лопасти — Ванда аж попятилась. При этом на суровом лице танцора было написано абсолютное счастье.

Двое у пня проводили его аплодисментами, кондитерша ещё и крикнула: «Браво!»

— Взгляни туда, — предложил Ванде укротитель.

Над зарослями цвета утренней зари низко висело солнце, обещая скорое наступление зари вечерней. Сквозь листву проглядывало что-то высокое, узкое, серебристое, с иглообразным шпилем, который ярко горел в предзакатных лучах.

Ракета! Как в книжках для подростков — сверкающее веретено, устремлённое к звёздам.

Часть корпуса ещё не прикрыли обшивкой, и внутри просматривались сложные технические узлы, опутанные проводами и кабелями. К привычному уже конфетно-ягодному духу примешивался запах машинного масла. Кругом громоздились крупные и мелкие детали. Некоторые, как заподозрила Ванда, были сняты со сбитого вертолёта, прочие, очевидно, породила услужливая протоплазма.

У ракеты суетились двое плотных мужчин с сединой в волосах, один военный, другой штатский. Рукава у обоих были засучены. Пиджак штатского валялся на земле, мундир военного свисал с ветки ближайшего дерева — на погонах поблёскивали генеральские звёзды, над нагрудным карманом выстроились в три ряда орденские планки.

Ракетостроители что-то азартно обсуждали. Звучали слова: «радиоизотопные батареи», «температурный режим», «звёздный датчик», «маршевый двигатель», «криогенное топливо» и «контакт с внеземным разумом».

Укротитель потянул ошеломлённую Ванду дальше, и она увидела второго вертолётчика, который объяснял шестируким обезьянкам с большими головами основы тригонометрии, вычерчивая на протоплазменной доске синусы и косинусы. Обезьянки слушали с большим вниманием. Немного в стороне под деревом лежал крупный мужчина в форме полковника артиллерии и тыкал пальцем вверх, бормоча себе под нос: «Три тысячи девятьсот девяносто два… три тысячи девятьсот девяносто три». Должно быть, считал листья. Ни на что другое это не походило.