Ведьмы тоже пьют латте

Глава 6. Тени, которые мы рисуем сами

Три дня. Три дня тишины от Артёма. Три дня, в течение которых Ася ловила себя на том, что подходит к окну и вглядывается в серую пелену дождя, пытаясь разглядеть в ней угловатый силуэт в мокрой кожаной куртке.

В «Лунном кренделе» всё текло своим чередом. Пахло свежей сдобой и корицей, Огонёк в печи наконец-то перестал дуться и исправно пек булочки, а Капучино освоил новый трюк — подносить гостям салфетки, аккуратно неся их в зубах.

Но тень от чёрного блокнота и того, что произошло, витала в воздухе. Ася чувствовала её липкой плёнкой на стёклах, тихим эхом в серебристых нитях снов в подвале. Она пыталась вернуться к рутине, но рутина казалась теперь слишком простой, почти наигранной.

На четвёртый день дождь усилился. Он барабанил по крыше уже не убаюкивающе, а настойчиво, почти грозно. Ася решила спуститься в подвал — перебрать запасы сушёных трав, разложить их по банкам. Это всегда действовало на неё умиротворяюще.

Воздух внизу был, как всегда, густым и сладким. Но сегодня в нём висела не просто дремота, а ожидание. Нити снов шевелились беспокойно, сплетаясь в более тёмные, резкие узоры, чем обычно. Ася шла осторожно, раздвигая их руками, и они шептали ей обрывки тревожных фраз: «…не смогу…», «…боюсь ошибиться…», «…они все увидят…».

Она почти не удивилась, когда в самом дальнем углу, между коробкой с пустыми банками и старой прялкой, увидела свет.

Не яркий, а приглушённый, мерцающий, будто от экрана телефона в тёмной комнате. Он пробивался сквозь щели в полу.

Ася наклонилась, отодвинула коробку. И замерла.

В полу зияла щель, которой раньше не было. Не трещина, а ровный, почти прямоугольный проём, словно открылась потайная дверца, веками прикрытая половицей. А из щели лился тот самый холодный, синеватый свет.

Любопытство победило осторожность. Ася подцепила пальцами край доски. Та поддалась с тихим скрипом, открывая неглубокую нишу. И в нише этой…

Лежал ещё один блокнот.

Но не чёрный и потрёпанный, как у Артёма. А старый, кожаный, с потускневшим тиснением. Совершенно такой же, как бабушкин дневник рецептов. Тот же размер, та же фактура кожи. Только цвет был темнее, а замок на нём — не рассыпавшийся, а настоящий, маленький и ржавый.

Сердце Аси заколотилось. Она бережно достала находку. Блокнот был тяжёлым, холодным. На обложке, под слоем пыли, угадывался всё тот же символ — спираль из колоса и кофейного зерна. Но на этом экземпляре зерно было не коричневым, а чёрным, как уголь, и, казалось, поглощало свет вокруг себя.

Она принесла его на кухню, смахнула пыль. Капучино, почуяв нечто новое, подскочил, обнюхал переплёт и неодобрительно фыркнул, отскочив назад. Его шерсть встала дыбом.

— Что, рыжий? Не нравится? — прошептала Ася. — Мне тоже.

Она попробовала открыть замок — тот не поддавался. Она принесла отвёртку — но ржавый механизм даже не пошелохнулся. Казалось, блокнот не хотел открываться.

И тогда Ася вспомнила про урчание Капучино. Его мурлыканье разблокировало бабушкин рецепт в прошлый раз. Может…

— Помоги, рыжий, — попросила она кота. — Сделай своё дело.

Капучино посмотрел на блокнот с явным нежеланием, но подошёл. Он устроился рядом, прижался к холодной коже переплёта и завёл свой мощный моторчик.

Прошла минута. Две. Ничего не происходило.

Ася уже хотела отставить блокнот, как вдруг замок издал тихий, скрипучий звук. Не щёлкнул, а как будто вздохнул от вековой усталости и медленно, нехотя разжался.

Ася перевела дух и открыла блокнот.

Первая же страница ударила её по сознанию.

Почерк был бабушкиным. Тот же бисерный, аккуратный шрифт. Но энергия, исходящая от букв, была совершенно иной. Если в первом дневнике тексты светились теплом, то здесь буквы казались выжженными, угрюмыми. Это были не рецепты.

Это были рисунки. И дневниковые записи.

Рисунки, похожие на артёмовские. Такие же резкие, угловатые, полные боли. Вот девочка, похожая на юную Матрёну, плачет в подушку. Вот старая ведьма (её мать?) с суровым лицом ломает какой-то магический жезл. Вот сгоревший дом, знакомый очертаниями — один из домов в Серебрянске.

А между рисунками — записи. Короткие, отрывистые.

«Опять не получилось. Мать права. Я — слабая. Моя магия — испорченная, уродливая. Как и я сама».

«Ночью пыталась вызвать дождь. Вызвала град. Побило все цветы в саду. Они смотрели на меня утром своими мёртвыми головками и обвиняли».

«Любовь? Глупости. Она только отвлекает. Оставляет пепел во рту и дыру в груди. Лучше быть одной. Без надежд — нет и разочарований».

Ася листала страницы, и ей становилось холодно. Она узнавала бабушку. Но узнавала с той стороны, которую та всегда тщательно скрывала — сторону сомнений, страхов, неудач и горьких обид.

Это был дневник её теней. Собрание всех её провалов, падений и самых тёмных мыслей.

Ася дошла до последней записи. Она была сделана дрожащей рукой, чернила в одном месте расплылись, будто от слезы.

«Сегодня увидела его с другой. Смеётся. Такого счастливого я его никогда не видела. Всё правильно. Кто мог полюбить такое уродство? Внутри и снаружи.
Больше не буду пытаться. Запру эту часть себя навсегда. Пусть никто и никогда не увидит. Никто не должен знать.»

Подпись: «Матрёна. Конец.»

И ниже, другим цветом чернил, мелкая, едва заметная приписка:
«P.S. Но если ты читаешь это, значит, замок не выдержал. Значит, твоя боль созвучна моей. Прости меня. И берегись. Тени имеют обыкновение оживать.»

Ася захлопнула блокнот, как ошпаренная. Её трясло. Она смотрела на него с ужасом и бесконечной жалостью. Вся тёплая, мудрая, пахнущая пирогами бабушка была и этим — девочкой, кричащей в подушку от бессилия и боли.

Она спрятала свою боль. Так же, как Артём.

Капучино тихо тронул её лапой за руку. Его глаза были серьёзными, без намёка на привычную лень.

В этот момент дверь в кафе распахнулась. На пороге, залитый дождём, стоял Артём.

Он выглядел ужасно. Глаза запавшие, лицо небритое, одежда мокрая и помятая. Он не стал ничего говорить. Он просто вошёл, подошёл к стойке и положил перед Асей свой чёрный блокнот. Рядом с бабушкиным.