Ведьмы тоже пьют латте

Глава 8. Возвращение цветов и не только

Прошло несколько часов. Дождь за окном «Лунного кренделя» сменился с назойливого ливня на тихую, задумчивую морось. Ася пыталась заниматься привычными делами: перебирала травы, проверяла закваску, даже попробовала испечь новый пирог по самому простому рецепту из светлого дневника. Но мысли её были далеко.

Она то и дело подходила к окну, вглядываясь в серую пелену, словно надеясь увидеть проблеск того самого синего пятна, что нарисовал Артём. Бабушкин тёмный дневник лежал на стойке, и Капучино, верный своему долгу, не сходил с него, словно маленький страж, согревающий его своим мурлыканьем. Под ним кожа переплёта казалась уже не такой ледяной.

Внезапно дверь кафе распахнулась с такой силой, что колокольчик над ней взвизгнул от неожиданности.

На пороге стояли Артём и Ирина. Вид у них был совершенно ошалеший, но не от отчаяния, а от восторга. Они были мокрые до нитки, волосы Ирины растрепались, а на щеке Артёма красовалось малиновое пятно неизвестного происхождения. Но они улыбались. Широко, чуть ли не до ушей.

— Получилось! — выдохнула Ирина, едва переступая порог. — Ну, не совсем, но… получилось!

— Что получилось? — Ася отложила в сторону полотенце, сердце забилось чаще.

Артём молча шагнул вперёд. В его руках была небольшая вазочка из прозрачного стекла. А в ней… переливалось, сияло и играло всеми цветами радуги нечто невероятное.

Это было мороженое. Но такое, какого Ася никогда не видела. Оно не лежало шариком. Оно пульсировало мягким светом, и его цвета медленно перетекали друг в друга: из глубокого индиго в нежный перламутр, из влюблённо-розового в весенне-зелёный. От него исходил лёгкий прохладный аромат, пахнущий цветущим лугом после грозы.

— Это… «Радуга»? — поражённо прошептала Ася.

— Нет, — Артём поставил вазочку на стойку, его глаза горели. Его пальцы были испачканы в десятках оттенков — синий, зелёный, красный, жёлтый. — Это… «Вспышка». Пока так назвали. Он… оно помнит. Помнит цвет. На короткое время. Потом снова тускнеет. Но мы заставили его вспомнить!

Он говорил с горячностью, со страстью, которую Ася не видела в нём раньше. Он был не скептиком, не больным художником. Он был творцом, нашедшим свой инструмент.

— Он… он говорил с мороженым, — с лёгким недоумением и восхищением в голосе сказала Ирина. — Буквально. Сидел перед морозильным аппаратом и шептал ему о цветах. О том, каким красным был арбуз, который он ел в детстве. Каким зелёным был мох у ручья в его дворе. Каким фиолетовым бывает закат над городом, если смотреть с крыши. И… оно слушало. И отвечало.

Она посмотрела на Артёма с новым, уважительным интересом.

Артём смутился, отвёл взгляд. Его взгляд упал на Асю, и он внезапно замолчал, словно только сейчас осознав, где находится и с кем говорит.

Тишина в кафе стала тёплой, наполненной. Три человека и один кот, пахло дождём, мороженым и чудом.

Первым нарушил молчание Капучино. Он спрыгнул с дневника, подошёл к вазочке, обнюхал сияющее мороженое и… чихнул. От него отлетела маленькая радужная брызга и повисла в воздухе, медленно опускаясь, как конфетти.

Все рассмеялись. Напряжение окончательно развеялось.

— Нужно чаю, — решила Ася. — Горячего, крепкого. И вам, и… — она кивнула на мороженое, — ему. Наверное, оно устало.

Пока она хлопотала у печи, Артём и Ирина устроились за столиком. Ирина с наслаждением растягивала «Вспышку» маленькой ложечкой, а Артём молча смотрел в свою чашку, но уже не угрюмо, а задумчиво, даже мягко.

— Спасибо, — тихо сказал он, когда Ася поставила перед ним чайник. Он сказал это так, что было понятно — благодарность касалась не только чая. Она касалась того, что она его не выгнала, что позволила остаться, что дала ему шанс.

— Тебе не надо благодарить, — так же тихо ответила Ася. Их взгляды встретились над столом и задержались на секунду дольше, чем нужно. В воздухе снова зависло то самое сладкое, неловкое напряжение, что было перед его уходом.

Ирина, почувствовав это, тактично сделала вид, что совершенно поглощена изучением узора на своей чашке.

— Я… я, наверное, пойду, — наконец сказала она, вставая. — Мне нужно записать рецепт «Вспышки», пока он не забылся. И… перекрасить вывеску. Серая — это не моё. — Она улыбнулась Асе, и в её улыбке было что-то новое — понимание, может быть, даже дружелюбие. — Ты молодец. Что не испугалась его. — Она кивнула на Артёма.

С этими словами она вышла, оставив их одних.

Тишина снова стала глубже, интимнее. Артём переставил свою чашку поближе к Асиной. Простой, почти незаметный жест. Но в нём была целая исповедь.

— Она права, — прошептал он, глядя на пар, поднимающийся от чая. — Я бы себя выгнал. Я и выгонял. Много лет.

— Потому что тебе было больно, — так же тихо сказала Ася. Она не боялась говорить с ним об этом прямо теперь. — А не потому, что ты плохой.

Он поднял на неё глаза. В них не было прежней стены. Была усталость, уязвимость и какая-то новая, тихая надежда.

— Ася… — он начал и запнулся, подбирая слова. — То, что ты делаешь здесь… Это не… не просто кофе. Это… намного больше.

— Я знаю, — она улыбнулась. — Иногда это ещё и пряники.

Он рассмеялся. Коротко, искренне. Это был хороший звук.

В этот момент луч заходящего солнца — настоящего, не нарисованного — пробился сквозь тучи и осветил стойку. Он упал прямо на вазочку с «Вспышкой». Мороженое вспыхнуло вдвое ярче, заиграло бриллиантовыми бликами, залив всё вокруг радужным сиянием.

Артём и Ася синхронно повернулись к этому свету. Их лица были освещены одним и тем же мерцанием. Они смотрели не на мороженое, а друг на друга. И в этом общем свете, в этой тихой, сияющей точке посреди серого дня, что-то перевернулось.

Они молча смотрели друг на друга, и года боли, одиночества и защиты таяли, как то самое мороженое под лучом солнца.

Первым очнулся Артём. Он откашлялся, отвёл взгляд, сделал глоток чая.

— Мне… мне нужно идти, — сказал он, вставая. Но на этот раз в его голосе не было желания сбежать. Была лёгкая растерянность и обещание вернуться. — Завтра. Я… я приду завтра. Помочь. С красками.