Ведьмы тоже пьют латте

Глава 10. Серебрянские посиделки

Утро в Серебрянске было тихим, приглушённым, словно завёрнутым в вату. Ася, уже привыкшим жестом, первым делом взглянула в окно. Мир всё ещё был похож на старую, выцветшую фотографию. Трава — пеплом, небо — мутным молоком, кирпичи домов — размытыми пятнами глины. Но сегодня к привычной горечи примешивалось что-то новое — тоненькая, как паутинка, надежда. Выцветание не продолжилось. Оно замерло, затаилось, будто невидимый великан прислушивался к звукам из крошечного кафе «Лунный крендель».

Артём пришёл раньше обычного. Они молча поздоровались, и он сразу принялся проверять краски на своей палитре, тыча в них кистью с сосредоточенным видом. Они по-прежнему были грязно-серыми.

— Ничего? — спросила Ася, уже зная ответ.

— Ничего, — он отложил кисть. — Но и хуже не стало. После вчерашнего… я думал, всё просто рухнет.

— Может, мы ему кость в горле встали, — предположила Ася, наливая ему кружку чая с имбирём и мёдом. — Не может проглотить и выплюнуть не может.

Он принял кружку, и их пальцы ненадолго встретились. Никакой магии, просто тёплое прикосновение. Но после вчерашнего разговора в полумраке пустого кафе, после того как он рассказал ей о мальчике с мячом, а она — о своих страхах, это прикосновение значило больше, чем любое заклинание.

Дверь с утренним перезвоном колокольчика открыла Марта. Но она не несла почту. Она стояла на пороге, сжав в руках потрёпанную сумочку, и выглядела потерянной.

— Я просто… заглянула, — сказала она, не решаясь войти внутрь. — Вчера… после тех рисунков… у меня дома будто светлее стало. Мысли такие тихие-тихие. Я даже старую шкатулку достала, ту самую…

Она замолчала, смутившись. Ася мягко улыбнулась:
— Проходите, Марта. Как раз чай завариваю.

Они просидели недолго. Марта говорила обрывочно, пила чай и ушла, оставив на столе коробочку домашнего печенья. Но её визит стал спичкой, чиркнувшей в темноте.

— Они все боятся, — тихо сказала Ася, глядя ей вслед. — Боятся этой тишины, этого исчезновения. И боятся говорить. Потому что если говорить о боли вслух, она становится настоящей.

Артём молча кивнул. Он понимал это лучше кого бы то ни было.

И тогда у Аси родилась идея. Простая, почти безумная. Она взяла мелок, которым обычно писала меню на маленькой грифельной доске, и вышла на улицу. Артём наблюдал из окна, как она что- старательно выводит на дверях кафе.

Он вышел к ней, прочёл и поднял удивлённый взгляд:
— Серьёзно? «Вечерние посиделки. Говорим о важном. Цена входа — одна искренняя история». Ты думаешь, кто-то придёт?

— Не знаю, — честно призналась Ася. — Но если не попробовать, то точно никто не придёт.

Он вздохнул, но глаза его светились не скепсисом, а интересом.
— Ладно. Только давай уберём эти стулья. И свет приглушим. И… чай какой-нибудь успокаивающий. Кофе для таких разговоров не годится.

Они подготовили кафе, превратив его из яркого торгового места в нечто среднее между гостиной и исповедальней. Сдвинули кресла и диванчик в полукруг, зажгли свечи вместо основного света, поставили на стол большой медный самовар, который Ася нашла на антресолях, с травами и сушёными ягодами.

К семи вечера Ася уже готова была признать затею провальной. Но ровно в 19:05 дверь открылась. На пороге стоял Николай, местный плотник, всегда молчаливый и суровый. Он оглядел приглушённую обстановку, кивнул и молча уселся в дальнее кресло, сжимая в мощных руках свою кепку.

За ним пришла Лидия Михайловна, бывший учитель литературы, а следом — пара, владельцы маленького магазинчика хозяйственных товаров. Они приходили не вместе, каждый по отдельности, словно случайно оказались в этом месте в этот час.

Молчание стало тягучим, неловким. Ася уже хотела что-то сказать, чтобы разрядить обстановку, но Артём, сидевший в тени с блокнотом на коленях, едва заметно мотнул головой. Жди.

Ждать пришлось недолго.

— У меня был брат, — вдруг глухо произнёс Николай. Все вздрогнули. Он не смотрел ни на кого, уставившись в свою кепку. — Младший. Я его на рыбалку не взял однажды. Сказал — маленький ещё. А он на речку один пошёл… и не вернулся. И вот уже сорок лет я думаю: взял бы я его — он был бы жив. И никто мне не говорил, что я виноват. Все говорили: «несчастный случай». А я-то знаю.

Он выдохнул, и его могучее тело, казалось, немного ссутулилось, сникло под тяжестью этой мысли, которую он нёс в себе всё это время.

В наступившей тишине был слышен только треск свечи. И тогда случилось это. Над диваном висела старая вышивка бабушки Аси — простой полевой узор. И вдруг, на несколько секунд, нити красного цвета на ней вспыхнули, стали алыми, сочными, какими они были десятилетия назад. Затем снова потухли, но уже не до серого, а до приглушённого розоватого оттенка.

Все замерли, затаив дыхание. Магия откликнулась. Не на заклинание, а на исповедь.

— Я однажды солгала своей подруге, — тихо, следом, заговорила Лидия Михайловна. Голос её, обычно чёткий и учительский, теперь дрожал. — Из ревности. Она получила место, о котором я мечтала. И я пустила о ней сплетню. Глупую, злую. Мы перестали общаться. А теперь она в другом городе, я знаю, что у неё всё хорошо… и я не могу просто взять и позвонить, чтобы сказать: «Прости, это была ложь». Слишком много лет прошло. И эта ложь до сих пор со мной.

Плед, лежавший на спинке её кресла, был нежно-сиреневым. Его цвет не вернулся полностью, но он определённо стал ярче, насыщеннее, утратив грязно-пепельный налёт.

Истории текли одна за другой, тихие, личные, не о глобальных катастрофах, а о маленьких, давних ранах, которые никогда не заживали. Кто-то рассказывал о несбывшейся мечте, кто-то — о слове, которое так и не было сказано вовремя. Артём не произнёс ни слова. Он только рисовал. Быстрые, лёгкие наброски в блокноте. Не портреты, а скорее, ощущения: сгорбленные плечи Николая, дрожащие руки Лидии Михайловны, переплетённые пальцы супругов из магазина.

Капучино, словно понимая всё, обходил круг, тихо мурлыча и укладываясь на колени к тому, чья история была особенно горька.