Ведьмы тоже пьют латте

Глава 12. Портрет в багровых тонах

Возвращение из леса было молчаливым. Слова Боровика висели в воздухе между ними тяжёлым, незримым грузом. Раскрасить главную тень. Фраза звучала как парадокс, как невозможное задание. Но отступать было некуда. Серый мир за окном был немым укором и приговором.

В кафе пахло чаем и тишиной. Артём прошёл к столу, где лежала папка с рисунками из тёмного дневника. Он не стал их перебирать. Он и так знал, какой из них — та самая, главная тень. Тот, что жёг ему глаза каждый раз, когда он его видел.

— Ты уверен, что готов? — тихо спросила Ася, подходя к нему. Она боялась сломать хрупкую решимость, читавшуюся в напряжённой линии его плеч.

— Нет, — честно ответил он, не отрывая взгляда от папки. — Но я не становлюсь увереннее от ожидания. Чем дольше жду, тем страшнее.

Он взял папку, развязал тесёмку и аккуратно, почти с благоговейным ужасом, извлёл тот самый лист. Угольный штрих, яростный и беспощадный. Чёрный квадрат сгоревшего дома. Искажённое болью лицо женщины — бабушки Аси — на переднем плане. Рисунок дышал таким отчаянием, что на него было больно смотреть.

— Здесь, — сказал Артём твёрдо. — Я буду делать это здесь.

Он разложил на большом столе всё, что принёс из своей временной студии: палитру, кисти, тюбики с краской — всё ещё тёмные и безжизненные. Он поставил два больших канделябра со свечами, чтобы было светлее. Его движения были точными, выверенными, как у хирурга перед операцией.

Ася не предлагала помочь. Она понимала, что это его битва. Она могла быть только оруженосцем. Она сварила кофе, поставила ему рядом чашку, села в кресло поодарь и взяла в руки книгу, которую не могла читать. Капучино устроился у неё на коленях, настороженно наблюдая за Артёмом своими зелёными глазами.

Артём сделал первый шаг. Он не стал сразу браться за краски. Он взял уголь и начал поверх старого рисунка, стараясь не давить, намечать контуры. Не изменять, а… оживлять. Прорисовывать брёвна на стенах дома, которые ещё не тронул огонь, оконные рамы, крыльцо.

Его рука дрожала. По лбу выступил пот. Он дышал тяжело, как будто физически тащил на себе неподъёмный груз.

— Он не даёт, — сквозь зубы прошипел он. — Я чувствую… сопротивление. Как будто сама тень отталкивает кисть.

Он окунул кисть в воду, попытался взять краску. Мазок лёг на бумагу грязно-серым пятном. Цвета не было.

— Чёрт! — он швырнул кисть на стол. — Я не могу! Видишь? Я не могу! Она не пускает!

Ася вскочила, но не стала подходить ближе.
— Дыши, Артём. Просто дыши. Ты пытаешься победить её. А ты не должен побеждать. Ты должен её… понять.

Он обернулся к ней, и в его глазах стояла паника и злость.
— Понять? Как можно понять это? — он ткнул пальцем в искажённое лицо на рисунке. — Это боль! Чистая, беспримесная боль! В ней нет ничего, что можно понять!

— Именно поэтому она и съела весь цвет! — не выдержала Ася. — Потому что её не приняли, не прожили, а просто закопали! Как ты закопал своего мальчика с мячом! Бабушка сделала то же самое! Она нарисовала свою боль и спрятала её в тёмный дневник, думая, что это её победит! Но так не побеждают! Так только дают ей силу!

Она сказала это жёстко, почти криком. Воздух зарядился напряжением. Артём смотрел на неё широко раскрытыми глазами, и постепенно злость в них стала уступать место чему-то другому. Осознанию. Признанию.

Он медленно повернулся к мольберту. Подошёл. Взял новую кисть. Не стал окунать её в краску. Он просто закрыл глаза и прикоснулся кончиками пальцев к бумаге. К тому месту, где было изображено лицо его бабушки.

— Я… помню этот день, — его голос был хриплым, прерывистым. — Я был маленький. Я плакал. Было страшно. И жарко. И все кричали. А она… она стояла и смотрела. И я видел её глаза. В них было не только горе. Было… одиночество. Страшное, вселенское одиночество.

По его щеке скатилась слеза. Она упала на палитру и растворилась в комке тёмной краски.

И тогда случилось невозможное. Капля краски, в которую упала слеза, вдруг дрогнула. Серая масса пошевелилась, вздохнула и… вспыхнула. Сначала неясным, мутным пятном, а потом цвет стал набирать силу, чистоту, яркость. Это был цвет.

Не просто красный или синий. Это был цвет жизни. Тёплый, глубокий, медово-янтарный оттенок. Цвет старого дерева, тёплого света, спелой хурмы.

Артём, не открывая глаз, обмакнул кисть в эту внезапно живую краску. И он не стал замазывать чёрный уголь. Он начал аккуратно, с невероятной нежностью, проводить тонкие, светящиеся линии поверх боли. Он не стирал трагедию. Он добавлял к ней жизнь.

Он рисовал не горящий дом. Он рисовал дом.
Тёплый свет в окне, который всегда горел приветливо.
Горшок с алыми геранями на окне.
Старую скамейку у крыльца, на которой так любила сидеть бабушка.
Он брал другие краски, и они оживали под его кистью, откликаясь на новое, принятое чувство. Он смешивал их, находя самые нужные, самые тёплые, самые уютные оттенки.

Он раскрашивал тень. Не побеждая её, а принимая как часть истории. Говоря ей: «Да, ты была. Это было больно. Но это не всё. Было и много хорошего. Была любовь. Был дом».

Ася смотрела, затаив дыхание, и плакала. Она видела, как на бумаге рождается чудо. Чёрно-белый кошмар медленно, мазок за мазком, превращался в цветную картину памяти. Трагичной, но — целостной. Живой.

Артём рисовал лицо бабушки. Он не скрывал морщин горя у глаз. Но он добавил лёгкий румянец на щеках. И главное — он изменил взгляд. В его глазах теперь читалась не только боль, но и любовь. Любовь к тому, что было. К тому дому, который она потеряла.

Он работал несколько часов, не останавливаясь. Когда он нанёс последний мазок — крошечную алую точку герани на окне, — он отшатнулся и опустился на стул, полностью опустошённый. Кисть выпала у него из пальцев.

На столе лежала не картина трагедии. Лежала картина памяти. Яркая, тёплая, пронизанная солнцем и болью утраты, но — целительная.

И тогда краска на картине — та самая, первая, янтарная — вдруг вспыхнула. Ярким, ослепительным лучом. Он ударил в потолок, отразился от стёкол полок, заиграл на медных кофейниках. И по всему кафе, как эхо, как волна от брошенного в воду камня, прокатился вздох.