Ведьмы тоже пьют латте

Глава 13. Фестиваль красок, который чуть не случился

Янтарный цветок на подоконнике стал сенсацией. Новость о нём разнеслась по Серебрянску быстрее, чем любая почтовая рассылка Марты. Он был крошечным, размером с ноготь, но его значение было огромно. Он доказывал: борьба не безнадёжна. Краски можно вернуть.

Именно это доказательство и стало искрой, которая зажгла людей. Идея родилась сама собой, на очередных посиделках, высказанная застенчиво кем-то из гостей: «А что, если нам устроить праздник? Настоящий, большой. Чтобы всем миром краски вернуть».

Так родилась идея Фестиваля красок. Не магического сборища, а самого обычного городского праздника. С музыкой, угощениями, играми. Но с одной особенной традицией — каждый должен был принести с собой что-то яркое. Воздушный шарик, ленту, старую цветную скатерть, разукрашенную тарелку. Всё, что хранило в себе крупицу былого цвета.

Ася и Артём стали его организаторами. Они больше не прятались. Они координировали, помогали, вдохновляли. Артём рисовал плакаты — пока ещё простым карандашом, но с такой энергией и верой, что люди, глядя на них, сами брались за кисти и краски, пытаясь, как и он когда-то, оживить серый мир усилием воли.

Ирина устроила целый цех по производству мороженого «Вспышка». Теперь оно было не только малиновым, но и оранжевым — от облепихи, и зелёным — от шпината и мяты. Каждая партия была маленьким актом сопротивления.

Городок ожил, засуетился. На центральной площади, которая ещё недавно напоминала декорацию из старого фильма, закипела работа. Устанавливали столы, скамейки, самодельную сцену. Дети пытались надуть серые, унылые шарики, веря, что в день фестиваля они станут разноцветными. В воздухе витало нервное, но радостное оживление. Надежда.

Но чем ярче становилась надежда людей, тем мрачнее и напряжённее делалось вокруг. Воздух стал густым, тяжёлым, им было трудно дышать. Тишина, наступившая после ухода птиц, сменилась настораживающим гулом, будто где-то работал гигантский трансформатор. Небо из белёсого стало свинцовым, низким, готовым обрушиться.

— Она злится, — сказала Ася вечером накануне фестиваля, глядя в застывшее, как мрамор, небо. — Наша активность. Наша… наглость. Мы лезем в её логово с нашими шариками и мороженым.

Артём стоял рядом, его рука нашла её руку.
— Пусть злится. Значит, мы на правильном пути.

Ночь прошла в тревожном полусне. Ася то и дело просыпалась от ощущения, что за окном кто-то стоит и дышит. Густой, чёрный туман стлался по улицам, поглощая скудный свет фонарей.

Утро фестиваля наступило без рассвета. Свинцовое небо так и не прояснилось, оно давило на крыши, на деревья, на самих людей, собиравшихся на площади. Они шли с корзинками, с самоварами, с теми самыми заветными цветными безделушками в руках. Но на их лицах не было праздничного оживления — была решимость. Они шли не на праздник, а на битву. Биться предстояло пирогами, песнями и верой.

Ася, Артём и Ирина расположились у импровизированной сцены. Капучино нервно прятался в корзине у Аси, лишь изредка показывая нос.

— Ничего не происходит, — прошептала Ирина, озираясь по сторонам. — Просто… мрачно.

— Подожди, — сказал Артём. — Она выждет, когда мы соберёмся все и начнём. Когда надежда будет на пике. Тогда её удар будет больнее.

Он оказался прав.

Когда на площади собралось почти всё взрослое население Серебрянска, когда заиграла старая гитара и кто-то попытался завести песню, — это началось.

Ветер. Он налетел внезапно, яростно, неся с собой не туман, а нечто густое, липкое, серую пыль, которая забивала глаза, рот, легкие. Это была не просто пыль. Это была пыль забвения. Она несла в себе запах старой пыльной ткани, пепла и пустоты.

Музыка смолкла, заглушённая воем. Воздушные шарики, которые дети так старались надуть, один за одним с громким хлопком лопнули. Цветные ленточки, повязанные на перилах, поблёкли, свернулись и осыпались на землю серым прахом.

— Держись! — крикнул Артём Асе, но его голос утонул в рёве бури.

Люди замерли в ужасе, закрывая лица руками. Праздник превращался в кошмар.

И тогда Ася увидела её. На краю площади, в клубах серой пыли, стояла тень. Неясный, колеблющийся силуэт женщины, сотканный из боли и вины. Это была проекция той самой бабушкиной тоски, что вырвалась на свободу. Она не нападала. Она просто стояла. И своим присутствием, своей бездонной скорбью гасила любую попытку радости, хоть какую-то надежду на цвета.

— Нет! — закричала Ася, и её крик был полон не страха, а гнева. — Не смей! Не смей отнимать у них это!

Она схватила первую попавшуюся вещь — большую плетёную корзину с кренделями, которые испекла для праздника. И бросила её прямо в сердце бури. Булочки, тёплые, пахнущие корицей и добротой, разлетелись веером и на мгновение образовали вокруг себя крошечные островки спокойствия, где пыль не могла вихрить.

Это стало сигналом.

— Всем браться за угощения! — завопила Ирина, хватая ведёрко с мороженым. — Кидайтесь всем! Ложками, чем угодно!

Она зачерпнула малиновое мороженое и швырнула его в сторону тени. Капли, долетевшие до цели, шипели и испарялись, но на миг заставляли тень отступить, и в этом месте появлялась вспышка ярко-розового цвета.

Люди, опомнившись, стали хватать со столов всё, что попадалось под руку: пироги, бутерброды, фрукты. Они кидали их не в людей, а в саму бурю, в саму серую пелену. И каждый кусочек домашней еды, приготовленной с любовью, каждый фрукт, несущий в себе память о солнце, на мгновение пробивал брешь в серости, озаряя площадь короткими, как вспышки, пятнами цвета.

Но этого было мало. Буря лишь зверела, становясь плотнее.

Артём не кидался едой. Он стоял, расставив ноги, противостоя ветру, и рисовал. Он рисовал углём на огромном листе бумаги, прикреплённом к стене дома. Он рисовал не картину, а защиту. Простые, сильные символы: солнце, дом, дерево, сцепленные руки. Каждый штрих требовал невероятных усилий. Он чувствовал, как тень бьёт в него волнами ненависти, пытаясь вырвать из рук уголь, ослепить.