Ведьмы тоже пьют латте

Глава 19. Сахарная болезнь

Ирина всегда знала, что её мороженое — не просто десерт. Оно было памятью. Вкусом лета, ушедшего детства, первым поцелуем, запахом материнских духов. В этом и была её магия — она не создавала ничего нового, она лишь доставала из глубин сознания те самые, самые яркие и тёплые воспоминания и превращала их во вкус.

Но после Большого Возвращения что-то изменилось. Воспоминания, которые она так ловко «подслащивала», стали вырываться на свободу с невероятной, почти болезненной силой.

Первым тревожным звоночком стала история с почтальоном Мартой. Та зашла вечером за порцией нового экспериментального вкуса — «Пряное яблоко с корицей». Съела шарик, присев на скамейку у витрины, и… застыла. Спустя минуту по её щеке покатилась слеза. Ещё через мгновение она разрыдалась так горько и безутешно, что Ирине пришлось вести её в заднюю комнату и отпаивать водой.

— Прости, — всхлипывала Марта, — я не знаю, что на меня нашло… Это мороженое… оно такое вкусное… Пахнет именно так, как пирог, который моя мама пекла в мои семь лет, когда я болела корью… И я так ясно вспомнила ту комнату, и одеяло в синих зайчиках, и как она сидела рядом и читала мне сказки… А потом я вспомнила, что её нет уже двадцать лет… и меня будто током ударило…

Ирина утешала её, но внутри похолодело. Она не делала мороженое «вкус тоски по умершей матери». Она делала мороженое «вкус уютного детства». Но магия, ставшая неуправляемой, выхватывала не просто воспоминание, а самую его сердцевину — часто болезненную, всегда обострённую до предела.

На следующий день прибежала заплаканная Лидия Михайловна.
— Ириш, что это ты там подмешала в свой новый «Медовый спас»? Я его попробовала и меня так придавило счастьем, что я чуть не задохнулась! — она всхлипнула, садясь на табурет. — Я вспомнила свой выпускной бал! И своё розовое платье! И как мы с подругами бегали по ночному городу и пели! Это было так ярко, так сильно… что сразу вслед за этим пришла мысль: «Где те девочки теперь? Разъехались. Разбрелись по жизни. И той, шестнадцатилетней, бесшабашной Лиды тоже больше нет». И радость тут же превратилась в такую щемящую грусть, что я еле до дома дошла!

Ирина понимающе кивала, а в голове у неё стучало: «Кризис. Полный кризис».

Её дар изменился. Раньше он был лёгкой ностальгической дымкой, приправой к десерту. Теперь это был удар кувалдой по эмоциональной памяти. Её мороженое не просто напоминало о прошлом — оно погружало в него с головой, без возможности выбраться, заставляя заново переживать самые сильные, самые острые эмоции, без всякой защиты и фильтров.

Лавку пришлось временно закрыть. На двери появилась табличка «Учусь новым рецептам!». Но за дверью творился не кулинарный, а экзистенциальный хаос. Мороженое, которое она пробовала готовить, светилось, пульсировало и пахло так интенсивно, что голова шла кругом.

— Я не могу так больше, — рыдала Ирина, придя в «Лунный крендель» на третьи сутки своего затворничества. Она уткнулась лбом в столешницу. Ася и Артём переглянулись. — Я делаю «клубничное», а оно на вкус как первая любовь и предательство в одном стаканчике! Я делаю «шоколадное», а оно вызывает воспоминания о том, как папа учил меня кататься на велосипеде и я разбила коленку! Это же мороженое, а не сеанс психотерапии с допингом! Люди пугаются!

Ася осторожно погладила её по спине.
— Успокойся, Ир. Дыши. Мы разберёмся.

— Как? — всхлипнула Ирина, поднимая заплаканное лицо. — Я не могу контролировать силу! Раньше я просто… чувствовала баланс. А теперь любая моя мысль, любое мимолётное воспоминание, пока я мешаю массу, усиливается в сто раз и упаковывается в эскимо! Я боюсь даже подумать о чём-то плохом, пока варю сироп!

Артём, до этого молча слушавший, вдруг спросил:
— А ты пробовала не глушить это, а наоборот… возглавить?

Ирина уставилась на него:
— То есть?

— Ну… — он сделал паузу, подбирая слова. — Раньше твоё мороженое было как… лёгкий намёк. Настольная лампа. А теперь оно как прожектор. Так может, не надо пытаться снова сделать из прожектора настольную лампу? Может, надо просто научиться правильно выбирать цель прожектором? Не светить им прямо в глаза, а освещать им то, что нужно.

Ирина перестала плакать и смотрела на него, заинтересованно хлопая влажными ресницами.
— Продолжай.

— Мы с Асей… мы учимся направлять свою магию, а не подавлять её. Ася — через ритуал и намерение. Я — через концентрацию на эмоции. А ты… ты пытаешься подавить. Ты боишься силы своих воспоминаний. Поэтому они и вырываются такими неконтролируемыми потоками.

— Он прав, — тихо сказала Ася. — Магия стала частью нас. Как рука или глаз. Ты же не будешь закрывать глаза и ходить по комнате, чтобы не наткнуться на мебель? Ты научишься смотреть. Так и здесь. Нужно не закрываться, а научиться… смотреть под правильным углом.

Ирина медленно выпрямилась. В её глазах загорелся знакомый огонёк — огонёк экспериментатора.
— Под правильным углом… — протянула она. — То есть мне нужно не избегать сильных воспоминаний, а… выбирать их осознанно? И как-то… фильтровать? Но как?

— Может, через инструменты? — предложила Ася. — У меня есть бабушкины вещи… Помнишь, я рассказывала? Там была ступка с пестиком. Бабушка писала, что они помогают «отделять зёрна от плевел». Может, они помогут тебе отделять чистый вкус от… эм… эмоциональной нагрузки?

Ирина уже вскочила с табурета.
— Давай попробуем! Прямо сейчас!

Через пятнадцать минут они были в лавке Ирины. Ася принесла старую дубовую ступку и пестик, тёмные от времени и использования. Ирина, затаив дыхание, приготовила новую партию ванильной основы — самую простую, нейтральную.

— Ладно, — прошептала она, как хирург перед операцией. — Пробуем. Вместо того чтобы думать о ванили… я буду думать о… о первом снеге. О том, как я в детстве выбегала на улицу и ловила ртом снежинки. Это счастливое воспоминание. Но не слишком сильное. Без подводных камней.

Она начала медленно перетирать ванильные стручки в ступке, повторяя про себя как мантру: «первый снег, лёгкость, радость, холодок, первый снег…».