Ведьмы тоже пьют латте

Глава 20. Тот, кто не простил

Утро в Серебрянске было по-летнему ярким и щедрым. Солнце заливало улицы тёплым светом, краски радовали глаз сочностью, а воздух пах свежескошенной травой и сладкой пыльцой. Казалось, последние следы «эха чудес» наконец-то улеглись, подчинившись общему настроению покоя. В студии Артём занимался со Стёпой, разбирая основы композиции, а Ася, напевая, расставляла на столиках кафе свежие букеты полевых цветов, которые сами собой не распевали и не порхали, а просто пахли.

Идиллию нарушил скрип тормозов. У обочины, прямо напротив «Лунного кренделя», остановился потрёпанный седан немыслимого года выпуска, цвета уныния и дорожной пыли. Дверь открылась с протестующим скрипом, и из машины вышел мужчина.

Он был немолод, лет шестидесяти, одет в строгий, поношенный костюм, который явно жарил его на солнце. Лицо его было жёстким, испещрённым глубокими морщинами, будто высеченным из камня. Но больше всего поражали глаза. Холодные, серые, абсолютно пустые. Они бесстрастно скользнули по фасаду кафе, по яркой вывеске студии Артёма, по пёстрым клумбам, и в них не дрогнул ни один мускул. Казалось, он не видел цвета. Он видел только чёрное и белое.

Мужчина медленно, с тяжёлой поступью пересёк улицу и остановился у входа в кафе. Его тень, короткая и чёрная, упала на порог.

— Кафе «Лунный крендель»? — его голос был низким, сиплым, лишённым всяких интонаций.

Ася, почувствовав необъяснимый холодок, обернулась.
— Да. Добро пожаловать. Проходите, пожалуйста.

Мужчина не двинулся с места. Его взгляд упал на неё, и Асе стало физически холодно.
— Вы Ася? Внучка той самой Лунницы?

Сердце Аси ёкнуло. Обычно это имя звучало с теплотой и почтением. Из его уст оно прозвучало как обвинение.
— Да. А вы… к сожалению, я вас не знаю.

— Меня зовут Виктор, — отчеканил он. — Виктор Семёнович. Мой брат… моя невестка и мой маленький племянник жили в том доме. Который сгорел. По вине вашей бабушки.

Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Даже птицы на мгновение замолкли. Артём, услышав из студии напряжённые голоса, вышел на порог. Он сразу почувствовал ледяную ауру, исходившую от незнакомца.

— Я… я знаю о той трагедии, — тихо сказала Ася, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Мне очень жаль. Это было ужасное горе.

— Жаль? — мужчина издал короткий, сухой звук, похожий на лай. — Вы все тут «очень жалеете». А потом устраиваете ярмарки тщеславия и раскрашиваете всё в радужные цвета, как будто ничего и не было. Как будто можно взять и замазать краской чью-то смерть.

— Это не так, — резко вступил Артём, подходя ближе и вставая рядом с Асей. — Никто ничего не забыл и не замазывал.

Виктор Семёнович медленно перевёл на него свой ледяной взгляд.
— А вы кто? Новый художник при дворе? Тот, кто разукрашивает скорбь?

— Я друг, — твёрдо сказал Артём. — И то, что происходит здесь, — это не забвение. Это жизнь. Которая продолжается, несмотря ни на что.

— Жизнь? — незнакомец снова фыркнул. Он сделал шаг вперёд, и его тень переползла через порог в само кафе. И тут случилось нечто странное. Цветы в вазах на столиках, на которые упала его тень, на мгновение потускнели, будто выгорели. — Я приехал посмотреть, как вы тут «продолжаете жизнь». На костях моей семьи. На пепле. Я слышал, у вас тут чудеса творятся. Краски вернулись. — Он с ненавистью окинул взглядом интерьер. — Ну что ж. Рад за вас. Очень удобно — сжечь чью-то жизнь, а потом устроить себе красочный праздник.

Ася чувствовала, как с каждой его фразой на неё давит невидимая тяжесть. Его горе, его непримиримость, его холодная, неприкрашенная боль были настоящими. И они были сильнее, чем все магические бури.

— Мы не празднуем, — прошептала она. — Мы… исцеляемся.

— Исцеляйтесь, — бросил он с безразличием, которое было страшнее любой ярости. — Только делайте это подальше от меня. И не называйте это добром. Добро не строится на чужом горе.

Он повернулся, чтобы уйти, но задержался на мгновение, его взгляд упал на стену, где висел тот самый, исцелённый рисунок Артёма — дом, наполненный светом и жизнью.

Лицо Виктора Семёновича исказилось гримасой настоящей, физической боли.
— Кошмар, — прошипел он. — Настоящий кошмар.

И он ушёл. Его старая машина заурчала и медленно покатила по улице, выделяясь унылым пятном на фоне яркого городка.

Ася стояла, прислонившись к косяку двери, и дрожала. Артём обнял её за плечи, но и сам был бледен.

— Всё хорошо, — сказал он, но его голос звучал неуверенно. — Он просто… он просто в своей боли. Он не понимает.

— Он всё понимает, — глухо ответила Ася. — Он понимает, что мы пытались сделать. И он ненавидит нас за это. Потому что для него наша «радость» — это предательство его памяти. Его правды.

Она посмотрела на цветы, на которые падала тень незнакомца. Лепестки всё ещё казались чуть блёклыми, словно припорошенными пеплом.

Вернулись краски. Вернулась магия. Но они не смогли вернуть самое сложное — право на прощение. И теперь эта непрощённая, непримиримая боль пришла к ним в гости в лице холодного человека с пустыми глазами. И принесла с собой тихий, не магический, а совершенно человеческий холод, который проникал глубже любой серости и был куда страшнее.

Они победили магию. Но смогут ли они победить чужое горе, которое не хочет быть побеждённым?