Ведьмы тоже пьют латте

Глава 28. Мост через бездну

Вопросы, оставленные «ласточками», витали в Серебрянске, как настойчивый осенний ветер. Они просачивались в щели домов, звучали в тишине между дежурными фразами, не давали покоя. «Что с болью Виктора?» «Не пора ли не защищаться, а исцелять?»

Ася больше не могла отмахиваться. Идея о том, что их уютный мирок — это крепость, построенная рядом с незаживающей раной, становилась всё отчётливее и нестерпимее. Они наслаждались своим исцелением, в то время как всего в нескольких часах езды жил человек, чьё горе было фундаментом их собственного преображения.

Однажды вечером, когда они с Артёмом остались одни в кафе, она выложила это начистоту.
— Мы не можем так больше. Мы прячемся за нашими круассанами и фресками. Мы помогаем всем, кто приезжает к нам. А он — он ведь тоже часть этой истории. Самая тёмная и самая важная часть.

Артём, который в последние дни был особенно задумчив, молча кивнул. Он смотрел на свой почти законченный рисунок — тот самый, где был изображён дом Асиной бабушки, наполненный светом и жизнью.
— Я думал об этом, — тихо сказал он. — Мы исцелили бабушкину боль. Вернее, приняли её. А его боль… мы просто отгородились от неё. Как от чего-то чужого, не нашего.

— Но она наша, — твёрдо сказала Ася. — Потому что мы живём на этом месте. Потому что моя бабушка была причиной. Потому что мы сейчас пожинаем плоды её ошибки, пусть и прекрасные. Мы в долгу. Не виноваты, а именно в долгу.

— И что мы можем сделать? — спросил Артём, и в его голосе звучала не беспомощность, а готовность искать решение. — Прийти к нему и сказать: «Здравствуйте, мы тут волшебным мороженым балуемся, давайте и вас исцелим»? Он нас к порогу не подпустит.

— Нет, — согласилась Ася. — Но может быть мы можем… показать ему, что мы его боль видим. Не оправдываться. Не предлагать забыть. Просто… признать её. Сделать первый шаг. Построить мост. А пойдёт ли он по нему — это уже его выбор.

Идея родилась у Артёма. Тихая, личная, без гарантий.
— Я нарисую его брата, — сказал он. — Не того мальчика, который погиб. А того, который жил. Счастливого. Каким он был до пожара. Я найду старые фотографии, спрошу у старожилов. Я нарисую его портрет. Не чтобы стереть боль утраты, а чтобы напомнить о том, что было до неё. О жизни, а не о смерти.

Это был риск. Страшный риск. Это могло быть воспринято как кощунство, как попытка приукрасить трагедию. Но это был единственный способ сказать то, что нельзя было сказать словами: «Мы помним. Мы скорбим. Его жизнь что-то значила».

Неделю Артём провёл в архивах и в разговорах. Лидия Михайловна, которая учила когда-то всех детей в округе, нашла старый классный журнал и даже несколько фотографий со школьных праздников. Мальчика звали Миша. Он был весёлым, конопатым, с смеющимися глазами. Он любил рисовать и мечтал стать лётчиком.

Артём работал над портретом с таким сосредоточением, с каким не работал никогда. Он не пытался вложить в него магию. Вложить боль. Или исцеление. Он пытался вложить только правду. Правду о мальчике, который жил.

Получился не большой парадный портрет, а камерный, почти интимный рисунок. Миша был изображён за партой, склонившимся над альбомом, с легчайшей улыбкой на губах. Он был живым. Таким, каким его запомнили те, кто знал.

Готовый рисунок Артём аккуратно упаковал в простую картонную трубку. Они с Асей не стали ничего придумывать — ни сопроводительных писем, ни объяснений. Только рисунок.

Они отправили посылку с Мартой, которая как раз везла почту в тот район, где жил Виктор Семёнович. Оставалось только ждать. И бояться.

Ответ пришёл через три дня. Не письмом. Не телефонным звонком.

Виктор Семёнович приехал сам.

Его старая машина снова замерла у обочины. Он вышел, такой же прямой и жёсткий, как в прошлый раз. В руках он сжимал ту самую картонную трубку.

Сердце Аси упало. Он привёз рисунок обратно. Сейчас будет скандал. Оскорбления. Она мысленно готовилась принять удар.

Он вошёл в кафе. Воздух, как и в прошлый раз, застыл. Но на этот раз в нём не было ненависти. Была… титаническая, немыслимая напряжённость.

Виктор Семёнович остановился у стойки. Его взгляд упал на Артёма, который вышел из студии на шум.
— Вы? — односложно бросил он.

Артём молча кивнул.

Мужчина несколько секунд молча смотрел на него, будто пытаясь разглядеть что-то на его лице. Потом его сжатые губы дрогнули.
— Откуда вы нашли эту фотографию? Её ни у кого не должно было остаться.

— В школьном архиве, — тихо сказала Ася. — У Лидии Михайловны.

Виктор Семёнович закрыл глаза на мгновение, словно от боли. Потом он бережно, почти нежно поставил трубку на стойку.
— Спасибо, — прошептал он так тихо, что это было почти неслышно. И развернулся, чтобы уйти.

— Подождите! — выдохнула Ася. — Оставайтесь. Выпейте кофе.

Он остановился, но не обернулся.
— Зачем?

— Не зачем, — сказал Артём. — Просто. Без повода.

Виктор Семёнович простоял так ещё несколько секунд, а потом медленно, будто каждое движение давалось ему с огромным трудом, повернулся и сел за ближайший столик. Он сидел прямо, не прислоняясь к спинке стула, глядя перед собой в пустоту.

Ася сварила ему кофе. Самый лучший, какой умела. Молча поставила перед ним чашку и тарелку с тёплым, только что испечённым миндальным круассаном.

Он не притронулся ни к тому, ни к другому. Он просто сидел. И дышал. Впервые за долгие годы он был здесь не как обвинитель, а как… гость. Пусть молчаливый, пусть сжавшийся в комок боли, но гость.

Он просидел так минут десять. Потом поднялся, кивнул им обоим — коротко, почти по-военному — и вышел. Чашка кофе осталась нетронутой.

Но он забрал трубку с рисунком.

Они смотрели в окно, как его машина медленно исчезала за поворотом. В кафе стояла оглушительная тишина.

— Ну и что это было? — наконец выдохнул Артём.
— Не знаю, — честно ответила Ася. — Но мне кажется… мы только что построили очень хрупкий, очень шаткий мостик через пропасть. И он… не стал его ломать.