Ведущая на свет

23. Трещина

Генри открывает мне не сразу. Некоторое время даже с кровати не встает, зная, что я вижу его через стекло. Будто надеется, что я возьму и уйду, но все-таки потом быстрым движением оказывается на ногах. Но все-таки открывает.

— Пустишь меня? — улыбка получается жалкой. Это слышу даже я, а Генри — откровенно морщится, глядя на меня со снисходительным сочувствием.

— Смотря, зачем ты хочешь ко мне зайти, птичка, — его голос звучит глухо и отстраненно, — вопреки всем легендам о том что демоны никогда не откажутся от страстной ночи, я сегодня все-таки слишком устал.

— От… Эм… Нет, я не за этим пришла, — встряхиваю головой, пытаясь отогнать очередной приступ смущения. Тщетно — краска уже заливает мое лицо.

— Не за этим? — Генри иронично поднимает бровь, глядя на меня, — а зачем, Птичка? Ты все-таки поручитель мой, а не собачонка. Не обязана следовать за мной по пятам, преданно хвостом виляя.

Я и сама не знала, как начать этот разговор, но сейчас понимала, что еще чуть-чуть, и речь пойдет уже в совершенно неприемлемой тональности.

Это сбивало с толку.

Этот день для меня был триумфальным, я победила в Трибунале, выбила для своих подопечных шанс на реабилитацию. Я, мать его, добилась признания Артура Пейтона. И меньше всего я ожидала, что тот ради кого все затевалось будет смотреть на меня с таким вот прохладным недоумением.

Но чего я ожидала?

— Джон рассказал мне… О ваших высоких отношениях. — приступить к этой теме оказалось пожалуй даже тяжелее чем спорить с архангелами на трибунале.

— Да, знаю, — Генри пожимает плечами, — он меня предупредил. И знаешь, это даже приятно, что зная правду, ты пришла ко мне. Конечно, я чуял, что нравлюсь тебе, но все-таки девушки обычно гораздо более обидчивы в таких вопросах.

Честно. Прямо. Больно.

Я и вправду чувствую себя глупо.

С утра я злилась на него, потом — дела судебного процесса оттеснили проблему на задний план, но сейчас я сюда пришла, чтобы получить опровержение слов Джона.

Что Генрих Хартман флиртовал со мной, целовал меня, защищал меня не просто для того, чтобы насолить старому недругу, некогда наставившему ему рога и увевшему девушку из-под носа.

Я плохо справилась с задачей сдержать эмоции — я заметила это практически сразу. По лицу Генри пробежала легкая тень и он печально покачал головой.

— Птичка, со всем уважением к тебе, как к моему поручителю, но твоя наивность вообще знает какие-нибудь границы? Я ведь не скрывал от тебя ничего. Говорил конкретно, какое желание ты у меня вызываешь. А ты сейчас болишь так, будто я тебе клялся в любви и верности. А я думал, в моем веке такие романтические особы перевелись.

Было ощущение, что нож вошедший между моих левых ребер кто-то провернул в ране, да еще и с нажатием.

И вправду ведь не клялся.

И вправду ведь ни о чем, кроме секса и не говорил.

Это я — дура, сама себе придумала, сама теперь обижаюсь.

— Но, но, птичка, — Генри шагает вперед и его горячая ладонь касается моего лица. Проходится по щеке, стирая слезу. Слезу? Я что, еще и разреветься умудрилась?

Ох, Небеса, и вот этому позорищу вы доверили важную миссию по исправительным работам сложных демонов?

— Я ведь не сказал тебе, что мы не можем продолжить начатое, — вторая ладонь легла мне на талию невыносимой тяжестью, — я просто сказал тебе, что устал сегодня. Ты все еще симпатичная прелесть, птичка.

— И все еще нравлюсь твоему врагу тоже? — взрываюсь и вырываюсь. Он не особенно меня и держал, это оказалось просто.

— Скажи, что это не важно, — вырывается из моей груди унизительная просьба, — скажи, что я была для тебя важнее вашей с Джоном идиотской вражды. Скажи…

Он смотрит на меня с откровенной жалостью. Молчит. Покачивает головой.

— Наша с Миллером “идиотская вражда”, как ты её называешь, привела к тому, что я убил свою жену, на третьем месяце её беременности. Я не стал отцом при жизни, — ровно и спокойно произносит Генрих, — и больше никогда не стану. До этого, я служил врачом. Спасал людям жизни. После — сошел с ума, довел себя до плахи, оказался здесь с кредитом за полтора десятка убийств, совершенных в безумии. Только здесь осознал, насколько поддался тьме и гневу.

— Это был твой выбор…

— Да, — он резко дергает подбородком, — я не оправдываюсь, птичка. Не Миллер виноват, что я убивал женщин. Я хотел это делать. Я хотел карать неверных жен и падших женщин. Взял на себя роль судьи и палача. Только здесь у меня появилось время раскаяться. Спохватиться. Взяться за искупление. А ты ведь знаешь, как это тяжело. Знаешь, как тянет за собой тьма совершенного убийства?

— Знаю, — срывается с моих пересохших досуха губ.

Я и вправду знала. И знала что он знал. Свояк свояка чует издалека…

— А у тебя ведь оно одно, — Генри растягивает губы в саркастичный улыбке. — и держу пари ты чувствуешь свои крылья как якорь на шее. И ненавидишь каждое утро в Лимбе за его серость и бессмысленность. А теперь умножь это хотя бы на десять. И примерно поймёшь каково мне было тогда в Лимбе. И все таки я боролся. Я вставал каждое утро, я молился утром и вечером, я молил о прощении и сожалел о каждой жизни которую отнял. Я был капитаном святой стражи в Лондоне. Лично двенадцать раз вынимал Миллера из притонов всякого суккубьего дерьма.

— Мы не должны осуждать…

— Да, мы не должны, — эхом откликается Генри, недовольно кривясь, — ты права, меня начинает заносить. И вот, представь себе птичка, в это время я влюбляюсь. В прекрасную, светлую девушку, с чистейшей душой, которая и в Лимбе то оказалась только потому что при жизни хлеб воровала с голоду. И знаешь что? Миллер это видит. Миллер, которого бесит, что ублюдок убивший его распутное величество , внезапно оказывается на хорошем счёту. А теперь угадай, насколько чисты были помыслы твоего лучшего друга Джо, когда он у меня под носом начал соблазнять ту, на которую я дохнуть лишний раз боялся. Ведь я то, греховная мразь, убийца, а она — архангел, как к ней подступаться? А он — подступился…