Веер

Веер

Карета, мерно поскрипывая на рессорах, медленно продвигалась в веренице таких же золочёных экипажей, что тянулись к сияющему огнями особняку на Английской набережной. За окном, в сгущающихся сумерках, маячили фигуры конных жандармов, расставленных для порядка; мундиры их отливали медью в свете фонарей, и Анне, прижавшейся лбом к холодному стеклу, на миг почудилось, что медь эта льётся, плавится и вот-вот зальёт всю набережную кровавым блеском. Она зажмурилась. «Глупости. Просто нервы.»

Наконец экипаж подкатил к освещённому подъезду, устланному алым сукном. Лакей в ливрее с шитым золотом гербом откинул подножку. Анна ступила на сукно и вздрогнула: алое показалось ей кровавою лужею. «Глупости, — повторила она про себя, — просто сукно, просто цвет...» Но сердце уже колотилось где-то у горла. По обе стороны, от кареты до самых дверей, стояли слуги в парадных ливреях с тяжёлыми канделябрами; каждый, казалось, глядел только на неё — и в каждом взгляде читался приговор: «Провинциалка. Чужая. Зачем ты здесь?» Анна глубоко вздохнула, вбирая в себя запах ночной сырости, смешанный с тонким ароматом дорогих духов.

Переступив порог, очутилась она в обширном вестибюле. Под ногами холодно и звонко отдавал отполированный до зеркального блеска мрамор — так же звонко отдавалось сейчас в груди её биение сердца. Высокие стены, облицованные тёмным мрамором, отражали мерцанье сотен свечей в массивных бронзовых бра. Для Анны они отражали только её собственную тень, которая тянулась за нею по полу, тонкая и бесконечно длинная. Напротив входа подымалась лестница — белые мраморные ступени её, обрамлённые изящною кованой решёткой, широкими маршами вели наверх, к главным залам. Подумалось: восходить по ней предстояло, как на Голгофу. На каждой площадке в нишах стояли античные статуи, и Анне почудилось, что мраморные богини провожают её насмешливыми глазами: «Иди, иди, смертная, а мы посмотрим, как ты упадёшь». А с потолка спускалась огромная хрустальная люстра. Подвески её, вздрагивая от сквозняка, задевали друг друга, и по залу разносился тончайший, звенящий воздух — казалось, тысячи крошечных фей пересмеиваются где-то в вышине, играя хрустальными мечами. Звон этот был так высок и тонок, что у Анны заломило в висках.

Ступени мраморной лестницы были скользки, как судьба. Анна оступилась — и веер, сорвавшись с пальцев, ударился о камень с сухим, отчаянным стуком. Словно выронила душу. «Вот и всё, — мелькнуло в голове. — Сейчас все увидят, какая я неуклюжая, глупая, ничтожная. Сейчас начнут смеяться».

Кровь бросилась ей в лицо. Весь мир, весь этот немилосердный блеск обратился в свидетеля её позора. Сотни глаз, казалось, впились в неё — кто с насмешкой, кто с равнодушным любопытством. Она готова была провалиться сквозь этот мрамор, сквозь землю, сквозь весь мир — только бы не видеть, не слышать, не чувствовать этих взглядов. Но прежде чем она успела склониться, чья-то рука в белоснежной перчатке уже подняла веер.

— Позвольте, сударыня.

Он не смотрел на неё. Он протягивал веер — но как? Верхним концом к ней, ручкой к себе. Жест тонкий, для посвящённых: так подают веер, когда хотят сказать «я ваш должник и ваш поклонник». Анна замерла.

Она подняла глаза. Чёрный фрак без единой искры, осанка, в которой не было и тени жеманства, и серые глаза — спокойные, с любопытством, но без той наглой уверенности, что так пугает в светских львах. Впрочем, что-то в нём настораживало: может быть, эта слишком спокойная улыбка, может быть, то, как быстро он смотрел на неё, подавая веер. «Зачем он это сделал? — подумала Анна. — Почему он не смеётся? Почему не смотрит с превосходством? Или ему просто всё равно?»

— Merci, мonsieur … — выдохнула она, принимая веер. Пальцы её дрожали. «Только бы он не заметил дрожи. Только бы не подумал, что я какая-то истеричка», — пронеслось в голове.

— Граф Михаил Волынский, — он поклонился коротко, по-военному. — Ваш веер, сударыня, решил сегодня поискать приключений. Не будем же мешать ему в его прекрасном порыве.

Она вдруг улыбнулась — сама не зная чему. То ли его словам, то ли тому, что он не ушёл сразу, то ли тому, что мир вдруг перестал быть враждебным. Она хотела ответить улыбкой, хотела сказать что-то остроумное — ведь готовилась же, репетировала перед зеркалом! — но в голове было пусто, а матушка уже влекла её к статскому советнику. Анна обернулась на ходу — он стоял на том же месте и смотрел ей вслед. Без улыбки. Просто смотрел. И от этого взгляда у неё защемило сердце.

Поднявшись, прошла она анфиладу гостиных. В одной стены были обиты шёлком цвета кобальта с вышитыми золотыми гирляндами, в другой — затянуты штофом цвета спелой вишни. Цвета эти казались ей хищными, кричащими — они словно пожирали друг друга. Повсюду стояли диковинные растения в кадках — померанцевые и лавровые деревья, доставленные для праздника из царской оранжереи. Их запах, густой и душный, смешивался с ароматами духов, и Анну едва не замутило. В зеркалах в золочёных рамах, достигавших порой потолка, бесконечно множились отражения нарядов, вспыхивали искры драгоценностей. Она искала в них себя — и не находила. Мелькало что-то бледно-голубое, чужое, испуганное, но это была не она. Настоящая Анна осталась там, в карете, прижавшись лбом к холодному стеклу дверцы. И эта мысль была горше всего. Ровный, ни на миг не смолкавший гул голосов, шелест платьев, чёткий цокот каблуков по паркету — всё это сливалось в один возбуждённый шум, предвещавший начало бала. Анна тонула в нём, захлёбывалась, не умея плыть.

Последняя дверь отворилась — и гул этот, смешавшись с первыми аккордами оркестра, обрушился на неё волной. То был бальный зал. Он сиял, он ослеплял. Пять огромных хрустальных люстр, каждая величиною с карету, висели под самым плафоном, расписанным аллегорическими фигурами. В зале было жарко, как в оранжерее, — и от этого тонкий воск свечей на люстрах оплавлялся неровно, натекая на хрустальные подвески мутными слезами. Свет теперь проходил сквозь них желтовато, тепло; бриллианты на дамах вспыхивали уже не холодным огнём, а медовым. «Как на Сретенье, — подумала Анна, — когда свечи несут домой, и они пахнут мёдом и детством...» Мысль эта была так неуместна, такой домашней, что слёзы навернулись на глаза. Она смахнула их веером. Но легче не стало.Свет дробился в хрустале люстр, скользил по золочёным карнизам, зажигал искры в бриллиантах — и безжалостно обнажал каждый недостаток туалета, каждую тень смущения на её лице. Для Анны, впервые вступавшей в это сверкающее море, свет был страшнее тьмы.