Вейся-вейся, троллий хвост

Глава 1 "Профессия - престарелая ворожея"

Разбудили меня птицы. Переливчатое однообразное осеннее кулдыканье. Ну, раз проснулась, нужно встать. Солнце еще не взошло, а бабушка уже чем-то гремит на кухне. С громким кряхтением я поднялась с колючей старой кровати с дубовыми ножками и соломенным матрасом. Ненавижу эту кровать, как и все в этом старом доме, честно говоря.

Почему я вообще оказалась в этом старом пыльном доме, который ненавижу, в компании хоть и родной, но странной и вечно бормочущей на неизвестном наречии бабкой? Позвольте объяснить. Меня сюда отправила мать, по причине «Бабушке нужна помощь, она уже старенькая». Дом оказался старым…и когда я говорю «старый», я имею ввиду «реально древний». Этот дом был одноэтажным, сложенным из толстых стволов с сушеным мхом, затыкающим зазоры между бревен. Казалось бы, ничего страшного. Не-а. На многие километры вокруг простирается темный безлюдный еловый лес, ни интернета, ни телефона. Я вам даже больше скажу, в самом доме не было ни водопровода, ни электричества.

Что же до «немощной» и «беспомощной» бабули, так эта старшая родственница скакала в два раза активнее меня, а спала в три раза меньше. При этом горбатая старушка вполне могла найти миллион занятий для меня. Я стирала в реке, чистила овощи, чесала лен, пропалывала сорняки, выгребала золу, колола дрова и еще много чего того, что и не перечислишь, а если перечислишь, то займет это приличное время. При этом бабушка настаивала на том, чтобы я носила исключительно самодельную льняную и шерстяную одежу.

Прошмыгнуть мимо кухни мне не дали, бабушка ухватила меня за подол и ткнула скрюченным узловатым пальцем в сторону полного золы очага.

— Отнести на грядки надо бы, сподобься, — проскрипела она, уперевшись в меня пустым взглядом затянутого бельмом глаза, второй же водянисто-голубой смотрел куда-то мне за спину.

— Что-нибудь еще сегодня?

— На ярмарку пойдем.

Схватив плотную корзину, я принялась сгребать в нее еще теплую золу и угли. Не люблю выносить золу, вечно пачкается, да и тяжелая, когда ее много. Чтож, сегодня побуду чумазой.

Взгляд упал на бабушку. Она бодро ковыляла по кухне, опираясь на кривую клюку и периодически помешивая что-то в котле. Ее лицо, сморщенное как печеное яблочко, выражало крайнюю мрачность. Хотя, когда оно вообще выражало что-то, кроме мрачного неудовольствия? Еще и в доме душно и воняет едой, старостью, дымом и еще чем-то не совсем приятным. Рассудив, что в доме мне не рады, да и я сама не рада этому дому, я подняла корзину с золой. Пнув дверь, я вывалилась из дома на улицу, пахло осенней листвой и влажной прохладой.

Корзина с пеплом и золой оттягивала руки. Зевая и привычно ворча, я медленно шла на грядки. И на кой черт бабушка накопала грядки настолько далеко от дома? Да и какие-то странные грядки, одна трава какая-то. Щедро загребая прямо рукой серую пыль из корзины, принялась обходить грядки. Как же это ворчание помогает. Я превращаюсь в бабку? Вроде бы нет.

Когда корзина показала дно, я уже не заморачивалась и просто вытряхнула остатки на грядку. Ярмарка, мать ее. Ничего хорошего, как подозреваю, на ярмарке не будет. Такая же деревня без электричества, как и бабкин дом. Грязища, вонища и копающиеся в говне куры по углам. Однако. Больше всего мне не нравились в этой деревне люди. Все какие-то неприветливые, с истинно-крестьянским складом ума «моя хата с краю» и «не украл, а нашел».

Вот так, ворча и отфыркиваясь от лезущей в нос золы и пыли из корзины, я вернулась в дом, кинула корзину в угол и обтерла руки об подол серо-синеватого шерстяного сарафанчика. Бабуля смотрела на меня своим белесым неподвижным глазом молча пожевывая впалыми губами.

— Накинь платок и пойдем, — проскрипела она и заковыляла к двери.

Она имела ввиду серый колючий платок из козьей шерсти. Не то чтобы сильно он защищает от ветра, но у бабки точно такой же. Видимо, вещь статусная.

— Палку тоже возьми, — вырвал меня из размышлений голос старухи.

— Я, вроде, на ноги не жалуюсь.

— Возьми, от сорока-трещотка нашлася.

Ладно, спорить с бабулей бесполезно, еще сама отхвачу палкой по заднице. Бабка она такая, она может. И как ее вообще в деревне терпят? Она даже со мной находит, о чем поругаться, а уж с кем-нибудь чужим…ух, и представить страшно.

Шли, что интересно, молча. Сейчас бы наушники и плеер хотя бы. Так скучно и долго, лес везде одинаковый, тихий. И на кой черт я вообще согласилась приехать к бабке? Надо было развернуться и бежать назад, как только выяснилось, насколько далеко она живет.

— Это что за ягоды? — бабка ткнула палкой в кустик с черными ягодками на длинной ножке.

— Вороний глаз, ядовитая, — меланхолично отозвалась я, — А вон там малина.

— Добро. А эти фиолетовые? — бабка опять потыкала несчастные цветочки.

Наклонившись, я сорвала немножко и размяла в пальцах, принюхиваясь.

— Душица?

— Душица. А зачем она? — спросила и косит на меня здоровым глазом.

— Э, откашливать?

— Пойдет. А назови-ка мне…

Так мы и проговорили весь путь. Она спрашивала меня о травах, я отвечала, она опять спрашивала, а я опять отвечала. Чем-то это напоминало экзамен, однако без страха не сдать. На самом деле, жизнь здесь ощущалась спокойнее, чем в городе. Будто бы контроль над собственной жизнью появился.

Деревню я поначалу не узнала. Людей было намного больше, чем летом. Все были такие нарядные, в бусах, в ярких рубахах и ленточках. Центр же деревни пестрел лавками, ломящимися от изобилия товаров, тут и платки яркие, и орешки с медом, и стеклянные бусы, и разнообразные поделки из меди и кости, рулоны тканей, мотки ленточек, мясо вяленое и соленое.

Бабка повела нас ближе к центру, туда, где продавались краски для ткани. Откуда-то тянуло запахом свежей рыбы. Хотя, ясно откуда, от пристани. Деревня стоит прямо у реки, прижимаясь краем к этой мокрой дороге.

Тут мой взгляд наткнулся на здоровенного детину, увлеченно беседующего с местным кузнецом. Что же меня так озадачило?