Веле Штылвелд: Переулки времени

Веле Штылвелд: Черная шинель, развернутое сновидение

Я проснулся совершенно мокрый и мёрзлый в подземном переходе между станцией метро «Вокзальная» и выходом на площадь Победы. Там с давних пор существовала такая полуподземная галерея, в которой иногда до позднего вечера засиживались б+омжики и бомж+ички, пока их не начали оттуда гнать энергичные привокзальные ромы по заказу местной вокзальной полиции.

Гнали ромы бомжей особым образом: как обычно изгоняют с крестьянских полей настырное воронье, которое беззаконно облюбовали себя нычки на крестьянских паях. Так и меня по-птичьи начали гнать хоть и из холодного и мокрого, но накрепко насиженного места:

- Шёл бы ты прочь, дядя… Ведь ты ещё не дедушка, чтобы так беспечно засиживаться на общей проезжей части… Не твоя она – эта часть: не ровен час, здесь тебе и нос расшибут, и моргала порвут, и сам знаешь что на задницу нахлобучат, типа с понтом из нездешнего напрочь Пьемонта.

- Да какая здесь к чёрту такая себе сякая проезжая часть: тут все равны, потому что единою мерою меряны – здесь каждый шляется то туда, то сюда, но носа из переходника наружу не кажет. А всем потому, что понимает, что там снаружи зусман да неуют, холодняк жуткий… Такой себе не пушистый а злобный октябрь… А оттого злобный, что, по сути, деваться некуда. Нет, уж я здесь посижу…

- Послушай, псих, ты хоть себя видел со стороны? Так на тебе же только одни вымокшие напрочь подштаники и дырявая в подмышках футболка. На что же ты так подсел, что напрочь на жопу сел? Ты бы как рассмотрелся, где тебя угораздило так приземлиться: здесь рядом разнесло гуманитарный лабаз и шмоток, хоть и чуток обгаженных, тьма. Переоделся быть что ли, а затем бы валил отсюда подальше…

Я прислушался к совету молодого худощавого рома, и действительно обнаружил себя в достаточно непотребном виде. И не раздумываясь ни на миг, тут же снял с себя промокшую, нет, скорее раскисшую в грязевом растворе, футболку и отшвырнул её в сторону.

Затем в кем-то вышвырнутой здесь украденной прежде гуманитарке нашёл странным образом попавшееся под руку вафельное полотенце, и тщательно обтер им слава Богу еще не дряблый торс вещательного актёра. Турецкой оказалась уже на мне не футболку, а какая-то необыкновенная ситцевая майка яблочно-белого цвета и какие-то парашютные шайтан-труселя.

Им я обрадовался всего более, ведь прежних на мне не было вовсе. А дальше пришли ко мне всяческие шмуткис, как-будто кто-то мне их просто подбрасывал. И это уже были не какие-нибудь трусы или майка, а добротные, хотя и старорежимные галифе, достаточно компактные и плотные, хотя с виду и рельефные добротно шерстяные, от таких и не откажешься хоть и кавалерийские на вид, но в лес в них я ощутил какой-то давний давно забытый комфорт старого кавалериста, который мне был отродясь был мало знаком.

Тут же отыскал и какой-то армейский френч, закрыв который на все возможные пуговицы я мог бы быть принят за сторонника басмаческого Абдулы или иного авантюрного молодца бинь-бяо, жующего бесконечное: слава Мао.

Затем отыскались и рыжие сафьяновые сапоги, а к ним тёплые байковые портянки, и даже какие-то давнишние, но совершенно ношенные, почти новые защитные полушерстяные носки, которые тут же нагло натянул свои замерзшие голопятки, а сверху обмотал их в портянки, затем влез в рыжие сафьяновые сапоги, и почувствовал, что только сытой поступи мне не хватает…

Хотя прежде и говорили: как надену портупею, всё тупею и тупею, но и без портупеи, а с одним узким брезентовым поясом я чувствовал себя вполне комфортно и почти не по-армейски вальяжно, ведь соблюдалось некая форма тела, что даже проходившая мимо девушка ту же не спросила:

- Мужчина, это не ваша фуражка? - И подала мне подобранную тут же фуражку, на которой красовался натурально серебряный герб какого-то учебного заведения. Возможно, и нет, но почему-то мне показалось, что теперь хоть и без портупеи, но в гербовой фуражке я обрету особый, далеко не пшиковый вид.

Но тут ко мне подошли явно железнодорожные рабочие и крепко дали по шапке:

- Не твоя это фуражка, мужик, - строго сказали они, и тут же решительно потребовали:

- Сымай! Ты не железнодорожник, чувак, а следак. Так что шапку сними: ту которую взял, и не тащи больше никакую-то ветхую дрянь на свою бошку.

Вот тебе на голову чёрная меховая папаха-пирожок, а вот к ней в комплект черная твидовая шинель… Вот теперь ты в полном прикиде, и как бы при надлежащей на все времена форме. Носи! Д только не выеживайся, чудило!

И действительно, когда я сам посмотрелся, всё на мне лежало чин-чин, как в фильме о Мимино, когда там проносится и орёт его случайный приятель Фрунзик Мкртчан:

- А ну, кинто, подобрал батоны и побежал! Мы на поезд опаздываем, а без тебя - как без моря: полный штиль и никого нас никуда не пропустит.

Присмотрелся, и точно здесь кого попало не пропускают. Вон один стоит в брошенной мною фуражке, а второй так и остался весь этот сон присмотривать дома в каком-то дореволюционном бандане.

Но тут тебе не там… И сам я не дома, да к тому с пышными бакенбардами… Тьфу ты чорт! Точно не дома зато вокруг меня странная гламурная Маргарита в виде мелкого чудовище на кривых ножках трется, да ещё чудо: некий моднявый мужик в штатском в костюме в полосочку от нее и меня ни на шаг не отходит.

Присмотрелся, а полосочка на костюмчике какая-то странная: как бы с рисунком колючей проволоки по всему полотну… Н представится перед ними было уже некогда: трое увлекли меня - «четвертым будешь», только и хотелось спросить:

- А третий-то кто?

- Дед Пихто, - как тут же понеслось:

- Погнали лебедей, погнали говно по трубам…

С тем и влетели на пригородный вокзал…

- А почему этот пижон в пирожке-пыжике без бандана? – только и спросили, мол, в бандане, говорят он не таскался бы пригород поездами, здесь и без него парко.

И точно, там стоит ещё и «Стоп указательный», а на нём какая-то кнопка: как невидимый даже нам проказник дед Пихто нажал на кнопочку эту, как тут же нас и вывернуло прямо подножки подземного состава.