Веле Штылвелд: Переулки времени

Веле Штылвелд: Электронные кочевья

Транспортный Киев лишён модерна. Он до банальности мерно традиционен, тем и дорог. Так и не выпрыгнул он из транспортного совка. Все былые попытки дружно разворовали всяческие привластные дерьмовщики, которых со времен Николая Васильевича Гоголя звали временщиками. В древнем Египте к подобным житейским нелюдям прежде относились, ако к лютым нелюдям, и прямо, как врагам, наотмашь рубили от правой руки воровскую злодейскую кисть. Но нет у нас сегодня ни десятков, ни сотен, ни даже, на худой конец, тысяч отрубленных всяческих воровских рук. А жалко... И уже не у пчёлки... Ноябрьская Троещина – это тебе и Дога, и Скорик, это к ним и Мунк и пост-Мунк, а к этому, только, чур, без личностных оскорблений, идиотская недовоспитанность масс…

Уж простите, но парк вокруг озера – это общественное достояние! Но пока вокруг него временами бродит дичайшая общаковская шобла-момба окрестных невежд, но зато крепких семейных авторитетов: куда не брось взгляд – на тебя отовсюду в упор тупо идёт очередная семейная шеренга!

Притом, сначала авторитархно обычно шествует некий усредненный муж-автократ, как глава своего собственного семейства, а затем тут же рядышком выплывет она, с коляской, а перед носом у неё как есть – точняк на сносях обворожительное брюшко – ведь идет уже почитай восьмой месяц национального карантина. А к тому еще рядом с ней пешими с насмешками перебежками шествуют детушки малые, в числе не менее трёх плюс к ней родной при коляске, и все они прочно особым строем построены, через который так просто уже и не пройти, и даже на велике не проехать…

Этот семейный строй – особая коронавирусная шеренга, и этим строем не по одному, чтобы как-нибудь поинтеллигентней, гуськом, так нет же, все трое-пятеро детей по всей дорожке при дородных родыках, другим рядом уже не пройти, на что им на то семейно насрать...

Как и на то, что и ты такой же человек перехожий и тоже имеешь право оставаться быть после подобной пробивной прогулки здоровым...

А на то, что в мире жесточайший режим карантина, уж простите, всем встречным просто начхать, как и на чувства дистанции и толерантности, потому что здесь вам Троещина: и все мы здесь дикие и свои мирки в окрестный мир нарожавшие, и оттого мы единственные в своём числе и подобии, а вы, извольте-с, подвиньтесь... В этом и состоит скотство высочайшей социальной окраски, из огрызков здешних сварганенных...

Господи, да кто их вообще в этот мир допустил с тем, чтобы так люто ненавидеть всех прочих... Так что тяжело, ребята, жить на Троещине... А тем более отходить, когда уже далеко за полночь, ко сну. Когда вдруг начинает мерцать экран уже давно выключенного телевизора и являть всяческую чушь как бы на предъявление… И только затем уходить, проныривать некой кистоперой рыбою в сон. И кто бы мог к тому же подумать, что у самого меня, во сне так встревожат электронные кочевья, к которому примкнул ныне покойный киевский писатель-фантаст Тимур Литовченко.

Сам он почил такой же промозглый осенью ещё в 2022 году накануне заморозков, в самый разгар ковидной эпидемии. За восемь часов до его смерти в промозглом предвечерье умерла в той же больнице его жена, но только утром Тимуру сообщили о её смерти. Тимур Иванович этой утраты не пережил, поскольку, будучи инвалидом второй группы по опорно-двигательной системе, он всецело зависел от этой властной восточной женщины, с которой делил не только постель, но и духов.

К глубочайшему несчастью Тимура, у него были разорваны связки на обоих ногах, и поэтому он стал вынужденным домоседом что собственно для писателей и не так уж плохо, но… Однако, киевский еврей-выкрест, он выбрал для себя в виде литературный деятельности бесконечный козацкий мартиролог за последние триста пятьдесят лет. И в этом кропотливом деле ему нужен был столь же кропотливый постоянный помощник. А сколько договор был подписан Тимуром на целое десятилетие, то, узнав о смерти своей жены Елены, он был настолько глубоко потрясён, что к утру следующего дня привело самого его к смерти.

Увы, время было жуткое, эпидемия никого не щадило, и все окрестные литераторы, ограничились коллективным печальным вздохом.

Ра деле же, потому что литературный успех в нашей стране не прощают, на отпевание и гражданскую панихиду к усопшему литератору Тимуру Ивановичу пришло только два литература: киевский писатель-фантаст Игорь Сокол да его собутыльник. И с этим всё, как бы печально это не выглядело со стороны. О самых близких, убитых глубочайшим семейным горем, мы здесь говорить не будем.

Жил Тимур до надрывности просто и ярко: многоплодно писал серю романов об украинских гетманах, каждый третий из которых был евреем, что его уже давно не занимало, поскольку сам он, как впрочем и я, был типично киевский еврей-полукровка, правда, он скорее традиционный моран, а я шейгиц, что значило только то, что если я одевал могендовид, то сын мамы Жанны повсеместно и гордо носил христианский крестик. Да ещё Тимка был младше меня на добрые девять лет, и жить бы ему ещё да жить, – ведь по многолетнему издательскому контракту гетманов ему хватило, как и заработков, до самой глубокой старости, но что-то не срослось…

А ведь за них писать бы ещё Тимуру и писать, и он даже сумел издать некое украинское десятикнижие-мартиролог всяческих козацких достойников. Все эти книжки были изданы в харьковскои издательстве «Фолио». Все они были однообразно безлико-белоцветные, и написать их мог бы и станционный смотритель или иной чиновник пробирной палатки, но написал и устаканил их Тимур и его жена Ленка, о которой надо сказать, что была она дамой с перцем.

Но, как говорится, «все идеалы скрываются под одеялом», и мне только однажды пришлось посетить Тимура в Октябрьской больнице, когда порывистая Ленка, родом из Киргизии, запустила в него чем-то тяжёлым, что и привело Ивановича в крупную столичную травматологию.

Но это было за десять лет до их совместной кончины. Так что воистину говорю, что более дружной творческой пары Украина не знала. И это говорю я вам без иронии, ибо так оно и было: оба они были трудоголиками и просто фанатели от своей литературной и социальной загруженности, милы местечковые еврейцы из еврейских местечек Киргизии и Литвы.