Веле Штылвелд: С боку припёка

Глава семнадцатая

Прохудившаяся обувка как пробудившаяся память. Бумажно-текстильные носки почему-то рыхлого цвета. Удивительно, как совок любил, нет, просто обожал рыхлые расцветки. Правда, их ненавидел Мелкий, который по мелочам научился между уроками и самоподготовки залетать в местный универмаг и ходить там между прибавками с перекошенными продавщицами, подозревавших в Мелком крупного районного шлопера.
- Он точно что-нибудь умыкнет - на него явно не настачишься даже самых зорких сотрудниц? ВОХРавцев бы наслать на такого архара.
- Вот только не надо меня пугать, а тем более, всячески запугивать и третировать. И так смотреть по-сиротски. Даже если я сирота, - тут уже сам мелкий шмыгал своим востреньким носом. И с пафосом продолжал...
- Я к вам между прочим просто зашёл за человеческими носками…
- А ты хоть знаешь, сколько стоят человеческие носки?
- За пару - от семидесяти пяти копеек до рубль пятьдесят. Но мне бы нейлоновые.
- Так они ж идут уже по пятерке, да ещё приплатить придется вне кассы - укадчиво говорили гибкие тетушки-продавцы.
- И сколько надо заплатить, чтобы взять?
- Не меньше пяти рублей. Ну, разве что для тебя исключительно по-сиротски четыре пятьдесят. Кстати все они в рисунках с разводами: и серые, и коричневые, и зелёные.
- Мне бы зелёные, и чтобы они были в полоску с рубчиком, а не с оттисками изморози заоконной.
- А ты, клиент, хоть и губошлеп, но далеко не дурак. Но таки носки идут за шесть рублей.
Мелкий театрально почесал свой затылок с паклей своих бледно-рыжих и давно не мытых волос.
- Уступите за пять…
-Только за пять пятьдесят, но зато с инструкцией…
- Хорошо, неожиданно сразу внезапно соглашался Мелкий, и, получив завёрнутые в синий бумажный пакетик носки, осторожно уточнял:
- А какая к ним будет инструкция?
- Ну, во-первых, не курить в них никогда, и уж точно не стряхивать на них пепел от сигарет, а то носочкки тут же оплавятся и им будет кирдык. А также нельзя их ни утюжить, ни даже просто сушить на горячей комнатной батарее.
- А тогда, как же их просушить?
- Как-как, прямо в постели во время сна, под матрасом, но не на́ железной сетке, а между простыней и матрасом, иначе на них выступит ржавчина.
- Спасибо, замётано.
И Мелкий тут же напяливал носки на уже обутые прежде простые интернетовские говнохи.
- Не носочки, а просто класс, - ещё долго цокал он про себя Мелкий в уже таком же сером кашне приобретенном тут же. Правда, о кепочке-пятиклинке в пору шкет даже крепко прифасоненный моднявый шкет в ту пору ещё и не мечтал. Это было бы шикарно, но крайне не осмотрительно. Тут же бы его замели те же менты в ту же детскую комнату за один только вызывающий внешний вид… Пиндосы, а не люди…Лягавые…
В карме оставалось ещё тридцать копеек. На них шкет прикупил сто грамм конфетных сладких «рачков», а ещё - через местного пройдоху - пачку сигарет “Прима”. Пройдоха брал за пачку двадцать копеек, а самые дешёвые сигареты стоили четырнадцать. Это и давало пройдохе пищевой разгон на свежайшие полбатона, а Мелкий разживался победно куревом, и возвращался в интернат уже к вечерней сапододготовке.
С тех пор нейлоновые носочки и тоненьки ножки Мелкого были нерасторжимы до тех пор, пока любопытный Шкида не обнаружил на подоконнике за кроватью Мелкого самые обыкновенные спички в неброском коробке, и тут же по привычке через боковую тёрку не стал их лихо метать, прямо от спичечного коробка. Правда, на улице… Здесь весь трюк состоял в том, чтобы выставить очередную спичку под острым углом к предполагаемой ломкости земли или спине субъекта. На сей раз случайным субъектом оказался Мелкий в его мгновенно опламененном правом носке. У Мелкого тут же от обиды и возмущения чуть не клювом открылся его по-птичьи сухонький рот, и он злобно каркнул:
- Ну, ты попал, Шкида, ну ты попал, - злобно выдохнул он, как только пылающая спичка просто угодила ему в злополучный правый носок, от чего тот зашипел, скуксился и оплавился почти до лунного кратера. Благо, что по нейлоновыми носками у рачительного Мелкого были простые не фраерские носки… Тем не менее Мелкий отчаянно взвыл и со скоростью бемби-носорога понёсся за опешившим на одно только мгновение мелко шкодливым Шкидой со страшным визгом североамериканского боевого индейца:
- Убью!
За это время злополучный носок таки успел вплавиться в кожу его почти лягушечьей ляжки в районе носочного подъёма. И вскоре сердобольная Надежда Филлиповна, обработав и смазав обожженное на ноге место, отправила Мелкого в санитарный блок на обложку, предупредительно отобрав у Мелкого полтора серых нейлоновых носках, как не положенных Кольке по возрасту, за что уже Мелкий взял Шкиду на счётчик, отчего пришлось вмешаться Шкидыной Тойбочке, которая подарила тому сшитые в цеху из остатков искусственного меха варежки, которыми Мелкий почему-то ещё несколько лет дорожил. Вот и пойми этих Мелких…
А тем более разных земных поэтов, которые внезапно после этого заискрились в Шкидыной жизни… А что в ту пору испытывал, Мелкий мне и поныне не ведомо.
Вот разве что только одна строчка молодой поэтессы: "Вся жизнь уместилась в один альбом". Как по мне – в одном альбоме. Но жизнь – толщиной в один альбом. А критики – обыватели потом открывают этот альбом и оценивают… Жизнь… литературу… поэзию…

По-моему, хорошая литературная критика должна быть объективной, безотносительной и честной. Ведь, на вкус и на цвет… И с этим надо быть очень и очень осторожным, то есть – к каждому следует относиться бережно, но оставаться собой, на своих этических и эстетических позициях. Так что – давайте просыпаться, Человецы! Поэзия обязана нести этическую нагрузку. Пишущий человек обязан рано или поздно обшивать себя кумулятивной броней этики. Рано или поздно будет она с годами у каждого. А мне – уже сегодня – нужны те, у кого эта броня уже наросла. С ними только и можно что-то менять. А в крикуны – я уже по возрасту опоздал. Так что буду беседовать с поэтами без надрыва.