Великая месть Пигалицы

Глава 3

которой,

к счастью Эрментруды, появляется один главный герой,

и к несчастью, вскоре другой...

Предложите гному спор, и вы узнаете почем нынче азарт. Гномы прекрасно разбираются в его расценках. Любимый дядя Ситринга по маме, например, имеет в нашем белокаменном Тайриле контору, живущую посредничеством в спорах. Называется она «Не доводитесь до суда» и в данный день весьма успешна. Остальные подобные заведения по всему Бетану также принадлежат гномьим диаспорам.

Однако, не менее любимый тайрильским дядей столичный племянник уж точно сейчас не понесется с ветром в ушах и шляпою подмышкой оформлять «Заявление на спор». Одна из причин тому заранее озвучена: «Тегом – моя неизлечимая болезнь». И дело всё в том, что знаю я о Тегоме больше седого профессора Финди, читающего в университете лекции о странах дальнего материка Сервея. Подробнее специалистов историко-географического общества «Тегом для вас», курсирующих с наспех собранными выставками по всем музеям нашего материка. Язык тегомийский с его мужской и женской азбукой и уровнями этикета (четырьмя!) я выучила еще за год до написания своего дипломного проекта по Тегому. А сам этот проект успешно защитила в присутствии и под контролем суровобрового тегомийского посла[1]. Что же касается их двухполюсарной живописи[2] и щедрого нательного искусства татуировок…

- Татуировка… Ситринг, ты со мной?

Нет, Ситринг вовсе не азартный. Просто в силу своих гномьих габаритов он иногда весьма горячо, горячо, но вынужденно работает локтями. Как мелкогабаритный каменный таран. Ну и я за ним:

- Эрми, поспевай!

- Тут дети, между прочим, а не тетки на развале в ярмарочный день. Мальчик, извини.

- Детки. Тетки. Если я близко от здешней метательной конструкции не закреплюсь, то не увижу главное. Его.

- Его татуировку. Точнее, их две на кистях обеих рук между большими и указательными пальцами. Но… это не совсем татуировки, Ситринг.

- Что?!

- Да не ори. Нет, девочка, мы без очереди выстреливать не лезем.

- Эрми, я не понял.

- Именно в данных стратегических местах возможны не простые татуировки-обереги, а лишь печати принадлежности. Только они.

- Он раб?!

- Чего? Ой!

- Эрми, вокруг твоей головы… летает.

- Не отвлекайся. И как можно тише глупости ори. Причем здесь рабство? Принадлежность роду у него там указана… была.

- Эрми, я ж с тобой, одержимой, не первый год и знаю, что тегомийские аристократы могут иметь принадлежность лишь к одному из их высоких родов. Это – по праву рождения в нем. А вот у того молодого челове…

- Печати две. Ой!

- Эрми, над тобой летает, говорю ж.

- Не отвлекайся. И только шепотом, как я. Так… Две печати рода на одном онсае. Причем их обе он припрятал под простые татуировки-обереги. То есть, под магические иллюзии… Иллюзии… Ситринг, такое возможно лишь в единственном случае, если…

- Осторожно, Эрми! Рукой не взмахивай.

- О-ой. Я-я… извините.

Он выглядел, как воплощение мечты. Бредни исследователя. Стоял так близко, что дух моментально захватило и… это - мне? Мне и, вдруг, такое… пособие. Наглядное! Наглядный рост гораздо выше среднего у нас, наглядное телосложение – лишнего жира ни унции по всей ширине немалых плеч, талии… ну что ж он близко-то так стоит, ведь ниже талии не разглядеть. Зато лицо и волосы! Волосы длинные, жесткие на вид, чернильно-черные с висков затянуты назад к затылку. Овал лица – идеальный. Высокий лоб, брови густые, нос прямой с явными для тегомийцев широкими ноздрями, а глаза… тегомийские под слегка нависающими веками со вздернутыми вверх уголками, вот только цвет их, нет, не чисто-карий, а с озорными искорками золотого солнца внутри. Солнца чарующе яркого и… затмевающего мой холодный исследовательский ум. Но, я ведь - Эрментруда Христманн! Ведущий специаискр… специасолнечный… специа… Да что он там зажал меж пальцев в аккурат у моего носа и тут же спрятал за спину?

- Вот это… это, - бульк! Про кружку у себя в руках забыла. Так. Еще раз. – Что это было?

- Всего лишь жало. Очень маленькое.

- Жало… пчелы? – сухо сглотнула я. И снова булькнула своей мелиссовой водой.

- Да.

Голос тегомийца оказался густым и низким. А слова при произношении растягивались так характерно певуче, что это его «да» представилось мне нотой «фа» на профубасе. Вот уж великий музыкальный инструмент, скрипка-гигант, поющая исключительно низами. И я еще успела про себя и повторить, и протянуть, пока вот это его «да-а-а» одухотворенно гудело в моей голове, но между нашим тегомо-ладменским дуэтом влез зануда гном:

- А я ведь предупреждал о летающей пчеле!

И тегомиец вмиг повернулся к этому зануде:

- Не стоит. Вы ведь здесь, чтоб пострелять?

- А я создаю впечатление взрослого дяди, недострелявшегося в детстве?

«А я – а я». Центр гномьего мирозданья у меня в помощниках. И лично «я» уже нетерпеливо распахнула рот, чтобы вернуть внимание объекта моего собственного параноидального интереса, как тот самый параноидальный, притягивающий, зовущий тайной с ароматами от дальних берегов, вдруг, резко выдохнул и… до моих ноздрей донесся запах. Ка-ра-мельки. Простой такой сливочной карамельки в розовой обертке размером с медень. Их нынче модно выставлять в вазочках по залам ожидания в некоторых пафосных конторах нашей столицы. Да даже в мраморно-суровом Прокурате (хотя логичнее было б именно в нем вместо карамелек завлекать посетителей халявными «пилюлями правдивости»). И сдался мне снова этот Прокурат? О, подлинники всех богов! Онсай тырит карамельки. Ну, смешно.

- Дяденька, очередь моя теперь в призы стрелять!

- Димулька, ты ужо стелял! Два аза!

- И что? И мимо ведь оба! Дя-день-ка!

О, да… Конопатый мальчик, щурясь на лучи полуденного солнца среди парковых теней, дергает за рукав мужчину рядом со мной. За белый, закатанный по локоть рукав его щеголеватой муслиновой рубахи. Чуть сбоку на основании рогатины легко качается под ветром небрежно брошенный туда полосатый шарф… наверняка из лучшего мужского салона, что на Ажурной. А эти мелкие пуговицы из серебра на твидовом жилете… так далеки от онсайского сурового пояса-оби. Не ближе оттуда и до салона на Ажурной…