Великая месть Пигалицы

Глава 8

в которой
платья бенефисные подвергаются сомненьям,
а вот прекрасный облик юных дам наоборот…

Лидия фон Гарон в знающих столичных кругах слыла личностью неординарной. В нашем мире, мире былых переселенцев, где шанс быть собой оплачивался национальной самобытностью (Тегом в данном плане не в счет), эта хрупкая женщина с дурными привычками умудрилась, таки сохранить свои старые корни:

- Земля наша осталась за дверьми алантов, но приставку[1] от нее мы, все-таки, с собою прихватили, - так вещала она со стариковским высокопарным придыханием, правда, иногда заменяя слово «прихватили» на другое, гораздо ядренее (и прихваченное оттуда же, с Земли).

Но, собиранием коллекции предтечного[2] антиквариата, архивных исходников[3] и нацбиблиотеки заботы этой деятельной дамы отнюдь не ограничивались. И вы это вообразите… вот нынче в среде нашей аристократии очень модно пристраивать друг другу отмытых беспризорных кошек и собак. А госпожа фон Гарон, состоя на службе в Седом театре главным костюмером, уж много лет как регулярно пристраивает на «хорошие места» своих «сородичей по крови». Да, она такая. Ответственная, добрая, и периодически наивная. Но, слава подлинникам всех богов, наивная пока слегка.

- О, Трудочка! О, Ситринг! О, о-о! - подслеповатость подслеповатостью, однако внешние данные и по-городскому модный вид нашего с Ситрингом «проводника» Лидия Карловна прекрасно оценила. – А, познакомь нас, Трудочка. И, Лизи, милая, у меня там на стеллаже налево коробочка с пирожными стоит, господин Бюжо принес. А чай мы с девочками уже сами заварили!

Приятельница моя, Элизабет, у которой в гимназии из-за ног длинных и огромных серых глаз имелась кличка «стрекоза», так вот, та самая Элизабет Богун, встретившая наше трио еще на входе в тихом вестибюле, в местных, заполненных костюмами и тканями складах и просторной швейной мастерской ориентировалась превосходно. Она вообще любимицей Лидии Карловны здесь числилась. И пользовалась этим. Впрочем, как и я. Но, не о том сейчас!

Трое «девочек» - подчиненные главного костюмера (пара портних смешливых и вечно хмурая закройщица), по возрасту от своего начальства мало отличались, но очень скоро расчистили от обрезков тканей и тонких деревянных лекал длинный раскройный стол. И как могли его накрыли к чаю. Но, здесь имелась местная особенность для чаепитий – стол был весьма высок. А стулья – обычные скрипучие. Так что, на своем специальном кресле всегда за столом восседала лишь хозяйка, а остальные дружненько торчали стоя, как гимназисты у доски.

- Так вот! Почему я написала и отправила тебе вчера записку, Трудочка! - до этих слов, сказанных довольно громко и под сопровожденье брякнувшей о блюдце чашки, мы все уже успели поболтать. В особенности госпожа главный костюмер и Нэо о корнях. Ее, конечно же, сильно заинтересовали именно корни тегомийца, но после его лаконичного: «Я – друг Эрми из Бередни», дама свернула тему в сторону своих, наглядно признанных корней. – Так вот!.. Традиционно перед отъездом на гастроли у нас в театре проводится очередной юбилейный бенефис. В этом году чествуется наша ведущая актриса, Софочка Милецгаузер. И-и… - Лидия Карловна, вдруг, замешкалась, нервно собрав в комок длинными пальцами салфетку на столе. –И-и… - глубоко вздохнула, будто с обреченностью. – Да, я, как и положено, вчера проверяла все наряды нашей бенефициантки. У нас есть помещение для особо дорогих из них. И там… оно, это платье, хранилось на специальном манекене, который регулирует температуру, влажность, постоянные потоки воздуха. Бешеные деньги стоит эта магрегулирующая ху… хренотень. Простите, Нэо, мой мальчик. Я заволновалась что-то.

- Это ничего. Вы продолжайте, уважаемая госпожа.

О-о… Если б мне таким же голосом, с точно такой улыбкой разик хоть… И, вдруг, оказалось, я далеко не в одиночестве в ответ застыла… Эй! А, как же платье?!

- Кх-ху! Прошу прощение!

- Продолжаю, - и опять страдальческий глубокий вздох. – Реальное платье графини Пион для финала в «Свадьбе судеб» наш театр выкупил у ее прямых потомков за неприличного размера сумму. А, всё, что от него осталось… вот.

Ох, и любят в этом здании, в каком бы помещении ты здесь внутри не находился, показушные эффекты. А иначе зачем закройщица с совершенно гробовым выражением на лице, с точно таким же грохотом вкатила в мастерскую, скрытый черным покрывалом манекен? И разве что не поклонилась трем благодарным зрителям в нашем лице, находящимся под впечатленьем. А потом покрывало дернулось в сторону и полетело вниз… О-о-о. Эффект достигнут, и я первой зачарованно качнулась к манекену:

- Лидия Карловна, дорогая, а почему вы говорите: «всё, что от него осталось»?

Ведь на мой первый взгляд, всё платье это было. Да просто было оно всё в наличии и в собранном составе: лиф из тончайшего гафрированного газа, а розы крупные на месте рукавов и юбка-клеш из матового легкого атласа… Вот только лишь…

- О, да, моя девочка!

- О, да…

На никогда не унывающую госпожу фон Гарон нам было тяжело смотреть: ссутулилась, осунулась и старческие пальчики трясутся:

- Камни! Джингарские алмазы сорок девять штук. Они были украшениями вышивок по лифу и цветам на юбке. Все до одного пропали!

- Ага, - перевела я взгляд с Лидии Карловны на виды за окном. – Лишь ниточки одни торчат.

Мой гном с другой стороны от манекена хмуро хмыкнул:

- Это – состоянье, - и, кажется, принялся подсчитывать в уме: что, как, за сколько всей столичной немецкой диаспоре придется распродать.

А моя приятельница Элизабет в этот момент считала самое главное - капли валериановой настойки:

- Вот. Примите, Лидия Карловна. И не кривитесь, я воды побольше долила.

- Побольше… Элизабет?

- Что, Эрми? – отозвалась та, обернувшись от старушки.

- А давай попробуем? Моих силенок вряд ли хватит на всё. Значит, с тебя двойник наряда и его увеличенная расчлененка, а я уже обследую ее по всем составляющим частям: ткань, фурнитура, нитки, украшенья.