Великая сила нелюбви

20.

Никита долго брёл вдоль берега в поисках такого же живописного места как то, с которого его согнали. Солнце вроде бы припекает, а ветер холодный. Надо было бы ещё и свитер одеть под олимпийку, но возвращаться нельзя. Второй раз уйти из дома незаметно не удастся. Он ушёл уже на довольно приличное расстояние, даже громкой музыки горе-отдыхающих не слышно.

В конце концов, его усилия увенчались успехом. Он нашёл тихое уютное местечко. Раскидистый вяз простирает длинную толстую ветку над водой, будто пожилой рыбак указывает рукой на противоположный берег, мол, и вода там мокрее и рыба ловится лучше. На этом суке, словно на скамейке в парке, Никита комфортно прилепился, открыл книгу, и… пространство вокруг него перестало существовать.

Никита достал из кармана телефон и посмотрел сколько времени. Ого, половина седьмого. Телефоны в деревне работают плохо, чтобы позвонить, нужно залезать повыше.

Дети и подростки, приезжающие на каникулы, в основном использовали телефон как плеер, часы или игрушку. Взрослые, чтобы позвонить забирались на чердак своего дома или уходили на торчащий в поле курган, можно встать на трактор, и тогда телефон «ловил».

Не так поздно, как в прошлый раз, но бабушка всё равно волнуется, лучше поспешить домой. Обратно он пошёл другой дорогой, через поле. Не хотелось снова столкнуться с компанией пьяных взрослых и визжащих детей. Подходя к деревне, Никита сразу почувствовал, что-то не так. В воздухе витала тревога, пахло лекарствами и кровью. Земля под ногами шевелилась, казалось, он шёл не по дороге, а по разворошённому муравейнику.

Что это Никита не понимал, но его затошнило, голова закружилась. Потеряв равновесие, он упал на колени, упёрся руками в землю. Стоя на четвереньках, слышал встревоженные голоса людей, создающие монотонный гул. Суета, беготня, или просто шум в ушах?

Не имея сил сопротивляться, Никита упал лицом в дорожную пыль. Отлежавшись, с трудом поднялся и, шатаясь, как пьяный, двинулся домой. Издалека он увидел: вдоль деревни в сторону города мчится машина скорой помощи.

Возле дома Пригожиных суетятся люди. Точно что-то случилось. Щеголиха с Кузьминишной шептались, покачивая головами. Тётя Клава рыдала в голос, хваталась за халат на груди, будто хотела вырвать сердце. Серёгина жена, подперев руки в бока, орала на жену Володьки, слюна у неё изо рта летела брызгами шампанского.

Волокушиной уже за сорок лет, но в деревне её не любят и, несмотря на возраст, зовут Люська Дармоедка. Говорят, мужа своего она приворожила или запугала, чтобы он женился на ней. Серёга молодой был, глупый, выпить любил. На этой своей слабости и погорел.

Подвыпившего парня Люська увела с дискотеки к себе домой, напоила до потери памяти и оставила у себя ночевать. А спустя некоторое время заявила, что ждёт ребёнка от него. Серёге пришлось жениться, но родила Люська через одиннадцать месяцев после свадьбы. Такая вот арифметика.

Вся деревня потешалась над ней — слонёнка вынашивает. А Серёга с тех пор периодически уходит в запой. Жена страшнее атомной войны и детишки нескладные получились, на мамашу похожи, как две капли воды.

— Стерва! — орала Люська на Маринку, — Своего мужа не жалко, так и моего угробила! Говорила тебе не надо им в воду лезть, так нет же, рыбки ей подавай! Тебе в магазине рыбы мало?! Селёдку жрать не хочешь, карасиков ей подавай!

— Да пошла ты! — отбрёхивалась Маринка, — У тебя не муж, а сынок! Уцепила малолетку, дала ему понюхать между ног, так он твоим и стал, а сам ещё глупый. Старая дура, нормальным мужикам не нужна, решила пацанчика захамутать. Да он с тобой не живёт, а мается!

— Ах, ты дрянь такая! — Люська кинулась в драку на Маринку.

Они вцепились друг другу в волосы, царапались, кусались. Больших трудов стоило соседям разнять озверевших баб. Их оттащили подальше в разные стороны, но они всё равно вопили, сыпали проклятья, обещая придать соперницу самой страшной смерти.

Никита поискал глазами в толпе, у кого можно спросить о случившемся. Дядя Петя стоит у забора, понурив голову, взгляд у него отрешённый, руки трясутся, а к ногам жмутся внуки, ровно перепуганные мышата.

Тётю Клаву сердобольные товарки подхватили под руки, повели в дом. Надька и Васька Волокушины прижались было к матери, но она отшвырнула их, как щенков, и снова ринулась с кулаками на Маринку.

— Падаль подзаборная! — Люська слов не выбирала, орала, что в глупую голову взбредёт, — Не жить тебе, сука, мой муж умрёт, и тебе не жить!

Дармоедка никогда не называла Серёгу по имени, только мужем, чтобы местные не забывали, что она мужняя жена.

— Сама сдохни! — парировала Маринка, — Из-за тебя, крокодилица, всё и началось. Если бы не ты, корова, то и не было бы ничего…

Нервы у Маринки сдали, и она расплакалась навзрыд:

— О-о-о, Господи, за что?!

Кто-то обхватил Никиту сзади за плечи. Мальчик вздрогнул.

— Пойдём, миленький, — шептала его бабушка, — пойдём скорее отсюдова, неча смотреть на это.

Мягко, но властно бабушка увела его подальше от места драки. Вспышками в голове Никиты пронеслись картинки: Серёгу и Володьку, наскоро забинтованых, грузят в машину скорой помощи. Мужчины бесчувственные, будто мешки с картошкой.

Сквозь белую марлю алыми пятнами сочится кровь. Родственники раненых пытаются залезть в машину, но фельдшер отпихивает их и кричит: «Куда прёте! Места нет! Ополоумели совсем, дайте хоть больных довезти живыми!»

Никиту снова затошнило. Он остановился, нагнулся. Но желудок его был пуст и рвоты не получилось. Евдокия Макаровна дрожащими руками обняла его голову, прижала к себе.

— Нельзя такое детишкам видеть, — плача, шептала она, — ужас какой! Нелюди, что ж творят-от, и своих ребятишек не жалко. Поубивали ж…