Великая сила нелюбви

26.

На столе, на шкафах, и на стенных полочках, везде полно всяких сувениров: от дешёвых плюшевых китайских мишек до дорогих серебряных рыцарей на лошадях с попонами из финифти. Как в музее, бабушкины утята и балерины в подмётки не годятся. Напротив дивана, на котором лежит мальчик, большущая «плазма» с диагональю шире метра.

Никита уж было подумал, что каким-то образом попал в гости к Ивановым. Но тут в комнату вошли медсестра Маша и всхлипывающая бабушка. Увидев, что Никита проснулся, Евдокия Макаровна бросилась к нему, обнимала, целовала. Сквозь слёзы грозила засудить проклятых Скрябиных, которые пытались отравить её внука.

Тётя Маша принесла штатив с пузатыми пузырьками. Улыбаясь, стала готовить капельницу.

— Сейчас мы тебя подлечим. Не бойся, больно не будет. Больно, когда боишься. Сосуды сужаются, кровь сгущается. А ты расслабься, и всё у нас будет хорошо.

Пухлые руки женщины тёплые и мягкие. Никита очень боялся уколов, но приятный успокаивающий голос ввёл мальчика почти что в состояние транса, и он послушно подставил правую руку под жгут. 

Пока медсестра возилась с иголкой, бабушка всё приговаривала, что так это не оставит, в суд подаст, дойдёт до самого главного министра. А может и до президента.

— Евдокия Макаровна, — перебила её Маша, — а что ж вы мальчика довели до такого состояния? Вот посмотрите, крайняя степень истощения. Ещё бы немного и не спасли. Вы что не кормите его совсем?

Бабушка осеклась и захлопала виновато ресницами.

— Так ел, вроде бы, — неуверенно сказала она, — я ж ему всегда на столе… оставляла…

— Есть хочу, — слабым голосом прошептал мальчик.

— Нельзя тебе, — всё так же улыбаясь, говорила тётя Маша, — ты свой желудок засушил, как индеец хиваро человеческую голову. Сейчас мы тебя глюкозкой через кровь покормим.

Никита осмотрел свои руки и понял, что его уже «кормили» всякими растворами, на левом локтевом сгибе с внутренней стороны зияло крошечное красное пятнышко.

— А как индейцы сушат головы?

— Отрубают человеку голову, снимают кожу вместе с мышечной тканью и волосами, — Маша говорила спокойно, будто детскую сказку рассказывала, — кладут в кипяток на несколько минут, потом разрез сзади сшивают, в получившийся «мешочек» насыпают горячий песок…

— Да шож ты городишь-от! — возмутилась бабушка, — Мальчонка едва жив, а ты ему про мертвяков!

Никита обиделся:

— Бабушка, мне интересно!

— Даже думать не моги! Иш чё удумал! Научи его, Маня, научи. И пойдёт он тебе животинку разную сушить. Начнёт с лягушек, а там гляди и на собак перейдёт.

— Не будет. Он у нас добрый. Правда, Никита?

— Добрый, — согласился мальчик, растягивая улыбку «до ушей».

Маша заразила его радостью и покоем.

***

Несколько дней Никита «прогостевал» у заботливой медсестры. Бабушка пыталась забрать внука домой, но тот воспротивился. Не хотелось ему туда, где сняться кошмары. А здесь так уютно. К тому же тётя Маша совсем непротив, чтобы Никитка побыл у неё.

Во-первых, всегда есть пригляд, не надо ходить на другой конец деревни делать уколы и проверять состояние мальчика. Во-вторых, своих ребятишек Маша не прижила, и за счастье считала повозиться с чужим дитём. А в-третьих, гостей у неё не было уже несколько недель.

Маша так привыкла к людям, всю сознательную жизнь с ними провела. Сначала в интернате (в Лыково даже начальной школы нет), потом в медучилище, потом в разъездах по городам и весям Советского Союза, а в последствии - Российской Федерации.