Великая сила нелюбви

42.

Ох уж эти бабы деревенские! Всё бы им поболтать. Глаза у Никиты слипались, встал сегодня очень рано. Заснуть не получалось. Деревенская баба всё не унималась:

— Погода энтим летом хороша, знать яблоки уродятся! А вы в городе живёте? Земли, поди-кось, своей нету?

 — Да, в городе.

 — Ох, в городе жить тяжко, на асфальте-то. Уморисся. Летом дыхать нечем, зимой дороги всякой дрянью посыпают, чтоб не посклизнуться. Дак, чёйт вы не наша, не областная. Издаля, смотрю.

Вторая женщина лет пятидесяти, полноватая, в пестром костюме, какие носят пенсионерки, и с бараньей головой (химическая завивка, скорее всего, свои так кучерявится не будут).

Стрижка дурацкая, будто горшок на голову надели, а всё что из-под него торчало ножницами обрезали. Волосы с фиолетовым оттенком, точно крашенная, такого цвета волос в природе не существует. Лицо у женщины широкое, голубые глаза глубоко посажены, рот маленький, губы тонкие.

Что-то очень знакомое показалось Никите. Он всё ёрзал в кресле, стараясь разглядеть женщину получше. Если она лыковская, он должен её знать. Население его родной деревни, раз два и обчёлся.

Мальчик с малолетства знал всех, включая «гостевых» и дачников. Правда, он не был в Лыково пять лет, но не могла эта тётка так сильно измениться, чтобы не угадать! Значит, всё-таки издалека. А лицо знакомое, родственница чья-то.

— К родне едите? — допытывала баба.

— Да, какая родня! Умерли все, вот к родителям на могилки поклониться еду.

— А ваши родители чьих будут, мож, знаю?

— Карякины Феодос Никитович и Ольга Николаевна.

Никита вздрогнул, будто от удара током, дремоту снесло напрочь. Вот чьи черты так явственно просматриваются в лице незнакомки, вылитый дедушка! Дедушку Никита не помнит, но фотографии его видел много раз. Так это тётка его едет! Он весь превратился в слух.

— А-а-а, знаю, знаю, дак кто ж не знает Феодоса-то? Знатный был резчик! У меня самой фотографии по стенкам в евоных рамках висят.

Баба торопилась сказать, слюни брызгали у неё изо рта, она ещё и руками размахивала, будто мух отгоняет. Деревня! Лицо у бабы круглое, словно блин, нос картошкой. Волосёнки седые и так жидкие, да ещё стрижка короткая под мальчика. Одета она в растянутую розовую кофту с отвисшими полами.

Розовая шёлковая блузка с большим бантом и блёстками. Коричневые лосины обтянули её свисающий живот и толстые дряблые ягодицы. Лучше бы юбку надела. Синие заношенные балетки на ногах. Как деревенские умудряются одеваться так вульгарно!

— Хороший человек был Феодос-то. Евоные поделки-то везде, куды не глянь. В правлении до сих пор висит герб-то из дереву, Феодосом резанный. Дак герб-то союзовский, щас Рассея, а герб не выкидают, потому как хорош герб-то! Дак и колхоза тож давно нет.

Баба вздохнула, пошуршала пакетами, переставила баулы под ногами, переложила сумку с одного колена на другое. Понизив голос продолжала:

— Как Союз-то развалился, дак Ванин наш предсядателем был, а тут вдруг — нате вам! Фермером заделался, и денех-то награбить успел, и технику всю колхозную под себя подмял, и поля колхозные вдруг евоными оказалися! Мужикам и деться некуды! Пошли к помещику-то на поклон. Ох, и ворюга он, Ванин-то! Князёк местный, что хотит, то и воротит.

Бывшая колхозница повздыхала, но спохватилась, речь не об этом.

— Давненько помер Феодос-то, а Ольга и того давнее. Рак, чтоль, её съел?

— Да, мама болела долго.

— Слыхала я, что посля родов-то она занедюжила. Вроде б врачи там чёйт напутали.

Баба придвинулась вплотную к приезжей. А та и не думала отодвигаться от брызг слюней, видать, тоже поболтать любит.

— Нет, врачи говорили, что наоборот, роды отодвинули её смерть. Мама раньше умереть должна была, а забеременела, и организм, вроде как, сам бороться с опухолью начал.

— Ой, жаль, жаль, така хорошая женщина, — баба вздохнула, покачала головой.

Никите даже смешно стало. Сама поди и не помнит, как выглядела эта Ольга, а ведёт себя так, будто лучшую подругу вспоминает.

— Ребятёнков жалко-то как. Вы ж одна из дочек Феодоса будете?

— Да, я средняя. Старше меня Ксанка была. Тоже умерла. Сашок — младший, умер в молодых летах. Одна я осталась.

Женщина понурила голову. А баба изобразила сочувствие:

— Ой, горе-то како! И совсем никого родных боле нет?

— Ну, почему? Дети, внуки, родственники мужа. Вот с моей стороны долгожителей не оказалось.

— А с братом-то и с сестрой чё приключилося?

Приезжая повозилась сначала, но потом решила рассказать всю историю случайной попутчице, облегчить душу.

— Мама умерла, Сашку два с половиной года было. Мне только девять исполнилось, Ксанке — одиннадцать. Папа то пил, то не пил. Готовить супы толком не умели, мама то в больнице, то дома лежала. За ней самой уход нужен. Некому было нас к хозяйству приучать. Ели что придётся. Отец чугунок картошки наварит, с молоком, с маслом и ели. Если отец выпивал, нас яйца выручали: варили их, жарили, сырыми ели.Ксанка корову доила, так что с неё взять? Сама мала, не осиляла выдоить. Сбавила надои Бурёнка, скоро по кружке молока и давала. Соседка тётка Дарья не всегда успевала нашу корову подоить. У неё у самой две коровы, да ещё детишки малые. Со своим хозяйством бы управиться. Тётка Дарья, жалеючи нас, зазовёт к себе, покормит. Другие соседи тётя Нюра и дядя Коля Силковы угощали оладьями, пышками на масле топлёном. Вкусно!А Сашок всё мамку зовёт, душу рвёт. Мы с ним нянчились, пока отец на работе. Сперва в колхозниках ходил, а как он тот самый герб-то вырезал, председатель освободил его от колхозных работ. Раньше отец только зимой резал, а теперь круглогодично. Тому же председателю такой гарнитур вырезал! Хоть на выставку, хоть в музей. Деньги в доме водились, тратить мы не умели, то густо, то пусто. Через три года отец снова женился, молодуху в дом привёл.