Великая сила нелюбви

43.

Никита вжался в кресло, сейчас разговор про его бабушку пойдёт.

— Ой, да, да, — вставила «свои пять копеек» баба, — с мачехой-то житьё тяжкое, не позавидуешь.

Приезжая кивнула и продолжила:

— Поначалу, вроде бы и ничего. Наладила Евдокия нам быт, отмыла дом, нас в порядок привела. А пироги какие у неё! Щи знатные тоже! Наварит чугунок, поставит на стол, а от него такой аромат — слюной захлебнёшься! А как забеременела, так мы ей не нужны стали. И отец ей не перечил, в рот заглядывал, что Дусенька скажет, по тому и быть!  К тётке отцовой в Сибирь нас отправили. Сказали, что заберут потом. А тётка эта Галина хуже Цербера! Не воспитывала, дрессировала нас, как щенков. Боялись её жуть! Ксанка первая не выдержала, сбежала из дома. С плохой компанией связалась. На наркотики подсела. Сына, вроде бы, родила от какого-то наркомана. Куда девался мальчонка и не знаю. Может, усыновил кто, может в детдоме вырос, а может, и в живых нет.

Тётушка Никиты прикрыла глаза рукой, всхлипнула.

— Искала я его после, да концов не найдёшь. Никто ничего не сказал: ни в доме малютки, ни в роддоме. Гнали меня отовсюду, отмахивались, как от мухи назойливой. Сама тогда я маленькая ещё была, а как восемнадцать исполнилось, так и распрощалась с тёткой. Пошла работать, чтобы прокормить себя.  Хотела и СашкА забрать, да тётка, зверюга эта, медведь-шатун, не отдала мне. Сказала, что ещё и органы опеки на меня натравит, если вздумаю брата хитростью из дома увести. Она и так злющая была, а как отец деньги присылать перестал, совсем озверела.

Слышать такие вещи про родных людей Никите неприятно было, но из песни, как говорится, слов не выкинешь.

— Дак, знаю я ту историю! — обрадовалась баба, и прихвастнула, — Я ж на почте в Калиновке тридцать пять лет отработала! На пенсию вышла почётным работником! Грамот у меня похвальных скока за выслугу накопилося! Знала я и Евдокию.   Сперва Феодос деньги-то слал, большие суммы кажный месяц. А как ребятёнок-то у них народился, Евдокия сама до почты ездила. Тока чёйт копейки детЯм Феодосовым выделяла. А посля и вовсе перестала показываться в наших местах. Вот загребущая! Всё под себя гребла, всё доченьке своей!

— Бог ей судья, — рассудительно сказала женщина, — всякому человеку своя судьба. Как ты с людьми, так и с тобой поступят. Жива ли она сейчас?

— Нет, померла лет пять назад. Как внучёнок её единственный утонул, так она и не сдюжила, скончалась от горя. Наказал Бог, — злорадствовала баба.

— Ах, горе какое! — приезжая искренне посочувствовала. — Не приведи, Господи, детей своих пережить! Какой бы человек плохой не был, а всё же не заслуживает такого!

Никита сидел и удивлялся, когда это он утонуть успел?

— Вот я и говорю, жадничала Евдокия, гребла всё себе. Муж ейный по три года штаны одни носил, пока не разваляться. А она всё дочке своей пихает. Сумищи с продуктами возила в город автобусом, надрывалась. В руках по одной сумке, на горбу третья! А как дочка-то взамуж вышла, сами молодые стали ездить до мамаши за сметанкой деревенской!

Пусть говорят про бабушку, что хотят. Никиту она любила беззаветно! Может, она и не очень хорошо поступала с чужими людьми, зато свою семью она берегла и заботилась, как умела.

— А с младшеньким-то чё приключилося?

Баба не унималась, ей нужно знать всё досконально. Она ведь сейчас вылезет из автобуса и пойдёт по своей Калиновке разносить сплетни, каждого встречного поперечного посвящая в подробности чужой жизни.