Великая сила нелюбви

51.

И Валентина в третий раз за сегодня рассказала грустную историю своей семьи, но на этот раз она более тщательно подбирала слова. Её брат и сестра умерли от естественных причин. Сашок отравился некачественной едой, а Ксения переболела гриппом, получила осложнения и умерла в больнице.

Она не стыдилась сказать правду — жалела старую женщину. Зачем ей лишние переживания? Ну, узнает, что тётка Галина их замордовала и Ксана стала наркоманкой, а брат спился в юности. Кому от этой правды легче? А так вроде всё цивильно, и никто не виноват. Кузьминишна повздыхала немного и перевела разговор в русло, интересовавшее Никиту.

— Вот и доживаю я свой век одна одинёшенька. Подруги мои Макаровна и Щеголиха приказали долго жить. Сами-то сбежали на тот свет, а мне горемышной и поговорить-то не с кем. Где бы дед Клим Потапыч порадывал, ан и его нетути. Маюся я от тоски. Летом ще ничо. Дачники там, гостевые к кому приедуть, всё жисть копошится. Осенью, либ зимой мне тоска, особлево вечорами-то. Как Никитушка шею-то свернул, дак в больнице ему дохтор перацию сделал…

— Говорили, он утонул, — перебила Валентина.

— В воду упал, — согласилась Кузьминишна, — и шею свернул. Поначалу вроде б ничо так, дохтор обещал на поправку пойдёт. Макаровна к ему в больницу ездила — не пустили, в ренимацию низзя, шоб бактериев не занести. Приехала она с городу, вся с лица спАла. Сказали ей звОнить, узнавать. Вот она и звОнила кажный день. А на третий день-то и сказали, дескать, не выжил мальчонка. Как-жеть выла-то Макаровна, будбетто, волчица по волчонку.

                Хоронить внучкА она не поехала. Грит: «Я Никитушку в детской коляске видала, в кроватке видала, а как он в гробу лежить, на то глядеть не хочу!». И с того дни угасать нАчала. Ни эст, ни пьёт, ночею не спит. Уж как мы с Щеголихой старалися её к жисти-то вернуть, да кой там! Не хочу жить и всё тут. А по осени жалится стала, шо Феодос к ей в гости ходит.

                Мы-т с Щеголихой не верили поперву, а посля Евдакея и грит, придёт-де Феодос, сядет на приступочку, головой качает и вздыхает: «Эх, Дуся, Дуся». Я щас её успокаивать, не звал, грю, тя Феодос-то с собой, жить, значить, надоть. А она мне: «А зачем?» Дак, верно, Танька навряд ей исчо кого рОдит. Эт устрица в жисть ни о кем не заботилася, ток всё себе!

                Как в октябрю птицу забивать зачали, так Макаровна и грит, мол, мне не надоть, себе берите. А нам куды столько? Она ж в город всё отдавала, а тут — не надоть! Набили мы птицу, очипали, спотрошили, в погреб слОжили. В холодильнике местов столь нету, сколь Макаровна живности водила.

                Посля Покрову зашла я к ей, а она сидит нечёсана, волоса растрепалися. Вперёд себя глядит кудыт и грит: «Я сёдня помирать буду, Кузьминишна». Окстись, грю, Евдокеюшка. Щас, грю, скорую вызову. А она мне — не надоть. Дак, давай, грю, менсестру Маню позовём. А она мне: «Не надоть ничё, Кузьминишна, срок мой пришёл». Хотела я с ею остаться, дак она меня выпроводила. Одна, грит, хочу побыть.

                Душа-то у меня изболелася. Не сдюжила я, побегла середь ночей, прям в ночнушке. Зверьху токмо пальто накинула. А она лежит в постеле и шепчет чегось, будбетто, с кем беседу ведёт. Я ей: «Дусенька, не пугай меня!» А она мне: «Подь, грит, сюды, чё скажу». За руку меня взяла и грит: «Грех-от на мне большой! Виновата я сильно, вот внука мне в наказание и отняли. За зло-от мною сотворённое. Вернулося мне!»

Ворожила, грит, по молодости, на мужика чужого заглядывала, отнять у семьи хочила. К колдуи бегала, к Щептунихе, что возля оврага жила. Страсти, грит, натерпелася. А охота пущей неволи была! Мне б, грит, надо бы с себя ярую любовь снимати, а я, грит, чужого мужика к себе привязывать зачала. Волосы мои ворожея срезала, крови каплю взяла, шептала там чёйт…

— Страсти ты какие рассказываешь, тёть Даш, на ночь глядя.

— Тёть Валь, — запротестовал Никита, — пусть рассказывает, интересно!

— Тоже что ли ворожить собираешься? — улыбнулась тётка.

— Дак зачем ей? Ты глянь, Валечка, в ейное лицо. Икона писанная! Мужиков, наборот, отваживать придёться.

— Дарья Кузьминична, расскажите, пожалуйста, что дальше было? — попросил Никита.

— Наворотила делов Макаровна. Приворот исделала. Токмо не взяло того мужика, а вот детишки, грит, у его поумирали. Вернулося бедой к Евдокеюшке чужое горе.

— А кто тот мужик был? Лыковский?

Валентину тоже заинтриговало. Она здесь родилась, всех местных, ровесников Евдокии помнит. Пыталась угадать.

 — Полушкин небось. Он ко всем девчонкам клеился, бабник.

— Да не! — махнула руками Кузьминишна, — на Полушкина ворожить, себя не уважать!

— Петька Пригожин или брат его Иван?

— Навряд!

Они ещё некоторое время перечисляли фамилии. Никто почему-то Скрябина не вспомнил. Может, потому что Сил Силыч старше Евдокии на двенадцать лет, и никто не заподозрил её в любви к взрослому мужчине.

— Дуся посля восьмилетки в город подавалася. Год, мож боле, штукатурхицой гдей-т тама работала. Боевая она была у нас с молоду-то. А вернулася, кабыть подменили. Покойная така. Можа, в городе кого углядела?

Вот так номер! Об этом эпизоде в жизни бабушки Никита слышит впервые. Оказывается, она и городской жительницей побывать успела.