Великая сила нелюбви

76.

Не заставляя себя долго уговаривать, Валентина и Никита опрокинули в себя по рюмочке сладкого ароматного напитка. Наливка приятным теплом прошлась по пищеводу, разогрела желудок. С дороги самое то. Успокаивает нервы и возбуждает аппетит.

— Чёйт ты, девонька, бледна и круги синюшные под глазами, — заметила хозяйка

Тётка напряглась, как бы Кузьминишна ещё синяки не углядела. Но Никита вяло ответил:

— Не выспалась, устала.

— У Скрябиных завсегда гулянки таки весёлые, напоёсся, напляшисся, шо опосля три дня кости ломает, будбетто, одна скирду сена накидала, — смеялась бабка, — Кто ж тебе личико-то располосовал?

— Пушок нечаянно.

— От грю жа, влюбилсси кот. Так обнималсси, до боляток! А ты, девонька, поди приляг.

Тело Кузьминишны от смеха колыхалось, ровно студень.

— И правда, пойди поспи, Ника, — поддакнула тётка.

Наскоро перекусив, Никита пошёл в спальню, не раздеваясь, свернулся по-кошачьи клубочком на кровати и почти тут же заснул. Сквозь полудрёму почувствовал, как Валентина накрыла его лёгким мягким пледом. Никита улыбнулся и окончательно отключился.

Свёрток с оружием он положил под покрывало на кровати. Расставаться со своим приобретением Никита не хотел. Получилось, что от прямого контакта с саблей его разделяют только ножны и покрывало.

***

Никита мчится по полю. Ветер обдувает разгорячённое погоней лицо, мокрый от пота чуб, пытается сорвать папаху. В нос бьёт запах грязной конской кожи и полевых пожухлых трав. Комья раскисшей от осенних дождей земли летят из-под копыт вороного коня.

Конь хрипло дышит, бока его вздуваются кузнечными мехами. Никита отпускает поводья. Левой рукой вцепляется в спутанную гриву, заваливает свой корпус на правый бок и, взмахнув саблей, со всей силы рубит бегущего впереди человека.

Вскочив на кровати, Никита не сразу понимает, что это всего лишь сон. Он очень явственно чувствует брызги горячей крови на своём лице, запах конского пота и прелой овечьей шерсти. Правая рука его и плечо всё ещё ноют от резкого удара. Чтобы размахивать саблей в овчинном промокшем от дождей полушубке требуются немалые усилия.

Немного успокоившись и, уняв бешено колотящиеся сердце, Никита наконец осознал, что он в доме гостеприимной Кузьминишны, и на дворе двадцать первый век. Никто людей на полном скаку с лошади не рубит. В каком времени он побывал?

Если Никита очутился в шкуре убийцы, то кто его жертва? Нет, не так. Кто был всадник на вороном коне? И за что он лишил жизни несчастного, который пытался убежать на своих двух ногах от четвероногого животного, несущего всадника-рубаку?

В тысячный раз Никита жалеет, что стал обладателем необычных способностей, причиняющих столько страха и неудобств.

В доме тихо. Никита прошёлся по пустым комнатам, встал на крыльце. На деревню опускался тихий безмятежный вечер. Валентина под чутким руководством Кузьминишны поливала огород и подвязывала подросшую помидорную рассаду к ошкуренным кленовым колышкам.

Коза Милка, скосила глаза на Никиту, не покушается ли он на её собственность? На всякий случай залезла всеми ногами на копёшку свежескошенной травы, минут двадцать назад привезёную Скарабеем. Козлятки, следуя примеру матери, сделали то же самое. Теперь козе, чтобы поесть приходилось выдёргивать травинки из-под себя и своих детей.  

На верёвке, протянутой от дома к сараю, висело постиранное бельё. Пёстрый костюм тётки, в котором она приехала, джинсы и туника Никиты, два халата Кузьминишны, ночная бесформенная сорочка и несколько её трусов, размером с наволочки на подушку. Бабка, опираясь на палку, подковыляла к крыльцу.

— Проснулася, ягодка? Щас вечерять будем. Нам Валечка щёв наварила. Я-т одна живу, мне много не нать. Супа кастрюлю наварю, дак неделю и ем. Вот, хоть гостюшки порадовали бабку-та. Валечка така заботница, от руки-то золотыя. Всё успела. Жалко, что увезли тебя Валечка, пока малАя была исчо.                    Подросла бы, дак я б тебя с моим Витьком обженила и никуды не отпустила. А то уехал сынок-то за тридевять земель, ажнык в Тмутаракань. Рыбу он тама просмысл… промыс… красную ловит. От делать-то неча! Мы и селёдкой довольны. А шо тама, красная у ней плоть, либ нет, всё едино.

Кузьминишна вздохнула и продолжила:

— От ведь, внуков-то своих малыми робятами разок токмо живьём и видала. Привозил их Витька годов двадцать назад, када исчо муж мой жив был. Младшой Егорка токмо народилси, а старшой Светочке пять годочков и было. Как везли дитёв, измучали дорогой! Сношенька моя с карактером! Нос зажимала от навозу, не привышна. Рыба-то ей привышней.          Дак сынок сказывал, шо у них тама, чё ни возьми, всё рыбой провоняло. Чай-то и то с рыбьей чехуёй пьють. Не наездисси издаля-то. Тока карточки их и присылают, да письма. Как хорошо щас, телефоны изобрели, шо калякать можна хоть с китайцами, хоть с мериканцами. Так вот и беседую с роднёй. Витька сказывает, шо оттеда до Японии рукой подать.               Внучка Светочка недавнева привозила дитё своё, шоб мне на правнука глянуть. Мужинёк ейный тока не приехал. Заработалсси зятёк, жену с малым ребятёнком чрез всю страну пустил! Тока жалко Егорку-то не видала.             Щас он большущий вымахал, служит, грит, в этих… как их… Шо красные панамки носят. Береты, во как! Крапные, чи шо, не поняла я, как он их назвал. Гордися, грит, бабка, мной, не кажному такую шапку-то дают! Дак, ты, доченька, мож, и зря с Колькой-то водисся? Давай-ка за внучка маво взамуж!