Великая сила нелюбви

91.

Остановился Скарабей только, когда бежать уже не мог. Где он и сам не понимал. Местность не знакомая или в темноте так кажется? Побрёл куда-то на дрожащих ногах. Прямо перед ним возникла ветхая избушка из ниоткуда. Может, показалось. Домик тут так и стоял, Колька его не сразу заметил.

И как в страшной сказке дверь внезапно отворилась, из избушки вышла старуха, похожая на Бабу Ягу. В длинной юбке до пят, в сером фартуке таком же. Только у Бабы Яги седые космы торчат, а у этой на голове белый аккуратно повязанный платочек. Лицо у неё чёрное и сморщенное, словно яблоко печёное. Колька сначала вздрогнул от неожиданности, но потом разглядел бабку и успокоился.

— Фу, чёрт, это же Евграшка.

— Лукерья меня зовуть, — прошамкала бабка, — Евграфом батюшку маво величали.

— Прости, Лукерья Евграфовна, не знал. А ты почему на свадьбу не пошла?

— Дак, чё ж мне тама, милок, делыть-та? Я ж плясать пойду, рассыплюся и костей не соберёте. Токмо пясок и останеться, — засмеялась бабка беззубым ртом.

Надо же, у неё ещё и чувство юмора есть! В горле у Кольки пересохло, и он попросил водички попить.

— Заходь, милок, в избу-та, — поманила Евграшка, — я тя квасом угощу. Хорош квасок-та, ядрёненькай.

Внутри избёнка крошечная, как сама хозяйка. Колька едва сумел пройти в дверь, чуть не пополам согнулся. Обстановка — декорация для съёмок фильма про старину. Русская печь в половину помещения. Евграшка до сих пор топит дровами, газ не признаёт, говорит, что это пламя бесовское.

Топчан в углу, заправленный лоскутным одеялом, стол, скамейка и две табуретки, на одну из них Колька и присел. Есть кое-какая домашняя утварь. Туеса из бересты, кадушки деревянные разных размеров, глиняные горшки по полочкам расставлены. Чугунок выглядывает из печи. Наверное, потому бабка и живёт так долго, что всё у неё, даже посуда, из натуральных материалов, никакой пластмассы, никакой химии.

— На-кось, милок, отведай.

Евграшка протянула ему железную кружку с пятнышком отбитой эмали, доверху наполненную шипучим квасом. Скарабей залпом выпил половину кружки. Следующие глотки делал, не спеша. И правда хорош квасок! Вкус необычный, травами она его, что ли, ароматизирует.

— А ты яво тожа видал, гусарчика?

— Бхы, бхы, — подавился Скрябин, — кого видал?!

— Гусарчика, — спокойно ответила бабка, — он кажную полную луну выходит, бедненькай. Сядеть под деревом-та и сидить себе, на плироду любоваитси.

— Так сегодня же не полнолуние.

— Дак и я об чём! Видать вколыхнул ты ямУ душу чем-та, вот он и вышел.

— Откуда вышел?

Колька всё ещё не мог разобрать бабкину шараду.

— Из могилки, откелева исчо!

Глоток кваса застрял у Кольки в пищеводе, что противоречило законам физики. Голова закружилась, тело обмякло. Что это за странный квасок подсунула ему Евграшка? Уж не ведьминское ли зелье?

— А почему он из могилы там выходит, а не кладбище? — задал идиотский вопрос Скарабей.

— А где закопали, там и вылазит. Раньше там чисто поле было, давненько, годов сто назад, а посля пустырь. Ничо не росло, хуть рожь, хуть овёс. Дажа какую-та рапсу пыталися сеить. Не родит земля и всё тут! И тада повелел предсядатель колхозу сад тама посадить, шобы хуть яблуки были. От округ дуба-та и посадили.

— Дуба? — всё тупил Скарабей.

— Ага, дуба. Тама в поле дуб одинокай рос, вот вкруг яво и яблуньки таперя. Ровно бы как одному жаниху стока невест сразу, — снова засмеялась бабка.

— Откуда ты всё это знаешь? — с трудом удерживая сознание, задал последний вопрос Скарабей.

— Я много чё знаю, не спрахывает никто, — вздохнула Евграшка и добила Кольку, — Сабельку-то евоную, гусарчика энтого, твой дед у себя прячет.

Это были последние слова, что услышал Скрябин прежде, чем отключиться.

***

Широкая свадьба гуляла до утра. Молодых давно уже отправили в опочивальню. Всё-таки первая брачная ночь. А гости всё пели, плясали, пили. Ника очень устала, ей хотелось прилечь, но как самостоятельно разобрать прическу она не знала. Она села на стул и попросила новоиспечённого мужа выбрать из волос украшения. Сломав три бабочки и раздавив цветочек, Егор отказался от этой затеи.

— Прости, — сказал он, — не получается.

— Ладно, — согласилась она, — тогда расстегни мне платье, а то я уже больше не могу таскать эту тяжесть.