Великая сила нелюбви

95.

Он не труслив, но басней про покойников не любил. Одно дело, когда живого врага повергаешь, и совсем другой расклад, если этот мертвец — привидение. А Скрябин продолжал:

— Красивый парень. Молодой, как мы с тобой, — показал он на Егора, — гусарский пиджак на нём, или как он там у них называется?

— Доломан, — подсказала Ника.

— Надо бы похоронить его по-человечески…

— Надо бы, — согласился Егор, — хорошо бы ещё имя его выяснить.

Спецназовец убеждён, что погибшего во время военной операции товарища, нужно любой ценой вынести с линии огня. А потом, с салютом и спуском знамён, торжественно похоронить. Гусарчик этот не от старости скончался, имеет право быть погребённым по-людски и со всеми почестями.

— Как узнаешь? Паспортов раньше не было. Если у него и находились какие-то бумаги с собой — давно сгнили в земле.

Ника была расстроена грустным рассказом про гусарчика. Так его жалко!

— Вот я и говорю, — оживился Колька, — на саблю его надо посмотреть! Там же должен быть номер оружия или клеймо, надпись какая-нибудь. Вдруг эта сабля именная? Никто же путём её не разглядывал. А лучше отдать саблю экспертам, они быстро установят истину.

Егор ухмыльнулся:

— Установят. И потеряешь ты эту саблю раз и навсегда. В лучшем случае осядет она в музее, в худшем — затеряется в частной коллекции. Думаешь, если ты покажешь саблю, не найдётся толстосума, желающего её себе захапать? Сабля ты, говоришь, старинная?

— Да, — подтвердила Ника, — и очень дорогая, судя по всему. Рукоять и ножны у неё с позолотой, даже камешки есть.

— Обалдеть! — сказал Егор, — Значит точно, не успеешь ты сабелькой взмахнуть, она в чужих руках окажется. Начнёшь права качать — ляжешь рядом с гусариком.

Троица посовещалась и решила идти за правдой к Евграшке. Тем более, она сама говорила, что много чего знает. Скарабей не боялся обвинений деда в убийстве гусарчика, слишком у них большая разница в возрасте. Его дед родился, когда потерпевший давно уже разлагался в земле. Откуда сабля у Сил Силыча, вот что интересно?

Евграшка жила на отшибе деревни у самого края колхозного сада. Идти туда ноги собьёшь, к тому же не хотелось попадаться на глаза приходящим в себя после бурной ночи родственникам, которые, наверняка, не отпустят их.

— Я машину подгоню, — предложил Скрябин.

Его автомобиль со вчерашнего дня стоял у калитки Кузьминишны. Колька с соблюдением всех правил маскировки пробрался, сгибаясь пополам за забором, прополз по-пластунски открытые места, добрался до машины. Шпионским взглядом осмотрелся, медленно бесшумно открыл дверцу и втянул своё тело на водительское сиденье.

Скарабея заметила подружка Ники Ритка, когда он воткнул ключ в зажигание, побежала к нему, размахивая руками и выкрикивая что-то. Не жалея сцепления, Колька вдавил педаль газа в пол и рванул с места. Он подъехал к саду Евдокии и посигналил. Их рассекретили, теперь нужно было торопиться.

Молодожёны выбежали, держась за руки, запрыгнули, едва не на ходу, на заднее сиденье чёрной «Бэхи» и безбашенный водитель повёз их навстречу приключениям. Скарабей вёл автомобиль по единственной улице Лыково, в зеркальце заднего вида ему хорошо были видны обнимашки супругов.

Пусть Егор потешится пока, думал Колька, он подождёт. Если бы Скарабей знал, что Ника станет не разведёнкой, а вдовой, не стал бы сейчас так злорадствовать.

Евграшка ждала его. Она была уверена, что Колька придёт, а он ещё и друзей с собой привёл. Встречала она их у плетня, приложив козырьком сухонькую ручку к белому платку.  

— Заходьтя, заходьтя, гостюшки дорогия! — шамкала бабуся, — Я ужо вам блинков напёкла. В избу-та не веду, дак не разместимся тама. В сад мой идитя.

Евграшка проводила гостей в небольшой садик, заросший травой, но всё равно уютный. Вокруг импровизированного столика из табуретки, накрытой чистым куском ситца, на пеньках, на валуне лежали свёрнутые рукавами вовнутрь бабкины кацавейки.  

— Ой, дочк, пойдём подмогнёшь, — позвала Евграшка Нику с собой.

Они принесли из дома железные кружки, миску с мёдом, стопку толстых ароматных блинов на деревянном плоском круге вместо тарелки. Закопчённый чайник стоял на треножнике в саду и закипал.

Бабка в жару не топила печь, разжигала на улице костерок из хвороста и варила себе еду из натуральных продуктов в настоящем чугунке, который достался ей, по всей видимости, от её предков, живших в девятнадцатом веке. Блины тоже были испечены на костре. В дом их занесла Евграшка, «кабысь не простыли».

Все были очень голодные и с большой радостью накинулись на угощенье. Блины были какие-то странные, розоватого цвета.

— Кушайтя, гостюшки, кушайтя.

Бабка была счастлива, это её первые гости за последние лет шестьдесят. Евграшка жила обособлено, никто её не навещал. Изредка, при походах в магазин, она общалась с местными старухами, которые ей во внучки годились.

Пенсия у неё небольшая. Перешагнув за столетний рубеж, бабка могла при желании оформить льготы, дотации от государства, единовременное денежное пособие. В том-то и дело, что желания у неё такого не было. С голоду она не умирала, кацавейки свои и валенки носила десятилетиями. Так зачем же беспокоить казённых людей?

Хворост на растопку она собирала в яблоневом саду. Деревья старые, некоторые совсем плодоносить перестали, в ветреные дни и в метель густо обсыпали землю сухими ветками, так что «дровишки» у Евграшки были всегда.

К одиночеству она привыкла. Люди целый век сторонились её. Кто считал ведьмой, за то, что она разбиралась в лечебных травах, кто брезговал, слишком некрасивое у неё лицо.