Великая сила нелюбви

100.

Жёнушка молодая обед мужу на примусе стряпала. Кот прыгнул в открытую форточку, примус уронил, сам скрылся, а хозяйка его не успела. Не будь она беременна, может и удалось бы ей в окно вылезти, но большой живот не позволил. Дверь уже полыхала вовсю.

С того дня у Панова седая прядь волос на виске появилась. Год он погоревал, потом посватался к разведёнке с двумя детьми. Ему двадцать один год, ей тридцать два. Нравились Ивану почему-то женщины постарше. Буфетчицей на вокзале работала его новая пассия. И не единственный он у неё ухажёр был. Ушлая бабёнка одного кавалера в дверь запускала, другого из окна выпроваживала.

Прирезал её один из любовников из ревности. Иван пришёл однажды, а она в луже крови валяется, едва успел скрыться до прихода милиции. Потом прибился к сорокалетней бабе, обходчице на железной дороге. Женщина не следила за собой, спиртное употребляла частенько. Но даже тут не повезло. Сбило её вскоре поездом.

По посёлку слух пошёл, что Панов беду приносит. Кому жить надоело, и хочет с жизнью расстаться, но наложить на себя руки духу не хватает — добро пожаловать в объятия Ивана. Девушки шарахались от него, женщины сторонились. Самое время вернуться к Лукерье. Панов вспомнил про неё, но ведь она первым делом спросит, где их ребёнок!

И начал Иван горькую глушить, чтобы унять как-то зуд телесный и боль душевную. Часто по несколько суток зависал в притонах, в заброшенных домах с алкашами и тунеядцами, которые так же, как и он, ненавидели советскую власть. Опускался всё ниже, и, наверное, в скором времени нашёл бы свою кончину, но тут к нему прилепилась одна девушка, такая же неприкаянная и несчастная.

— От ведь, находють как-та такие вот друг дружку. Ровно бы как толкат их кто навстрень. Он одинокай, она така жа. Слюбилися вместях.

Девушку звали Мария. Отец её московский интеллигент, работал директором школы. Кто-то из коллег взъелся на него, написал анонимку, обвинил в контрреволюционных взглядах. Может, должность его хотел оттяпать или на квадратные метры метил. А тогда репрессии новый оборот набирали.

Пришли как-то ночью люди в галифе, с ромбиками на воротниках гимнастёрок, сделали обыск в квартире. Ничего подозрительного не нашли, кроме книг. Их у отца целая библиотека. Заграничные писатели и поэты есть, а ни одной книги с авторством товарища Ленина нет. И портреты на стенах висят Шекспира и Байрона, а не вождей пролетариата. Иностранный шпион!

Арестовали отца, и мать, и дочь. Свезли их в барак какой-то, перекличку устроили. Имени Марии почему-то в списках не оказалось. Отвёл её в сторонку военный один (в званиях девушка не разбиралась, просто начальник), сказал, что может отпустить её, если она ночь с ним проведёт.

Машенька напугана была до полусмерти, знала, что родителей её не выпустят, скорее всего, расстреляют. Жить так хотелось! Ей только-только восемнадцать исполнилось. Согласилась она со страху.

А он не один пришёл, троих сотоварищей привёл. Напоили её водкой, чтобы напряжение снять, и всю ночь здоровые мужики пользовали беззащитную девушку. Утром чуть живую выпустили потихоньку, и ворота за ней закрыли.

Куда идти она не знала. Дома нет, родителей нет, денег нет. Как жить и на что? Скиталась, бродяжничала, побиралась, воровала. Отдавалась мужикам за кусок хлеба и глоток вина. И вот встретила, наконец, такую же страдальческую душу.

Слились в одно целое Иван да Марья, много у них общего оказалось. Дочку родили на исходе тридцать седьмого года. Обживаться потихоньку стали. У Панова стимул появился, пить бросил, за ум взялся. А тут война.

— Связал Ванька узялки с пожитками, посадил жёнку с малым дитём в полуторку и свёз в Крутец. Боялси, шо увязуть солдатики яво жёнку. Ревнивай он у ей был. Маруська-то красива была с молоду-т, покаместь не спилася. Дак эт уж посля было.

Через Утицы эшелоны пошли с новобранцами и оружием на фронт, а обратно раненых везли. Госпиталь в районе открыли. Мария бабёнка красивая, на передок слабая. Боялся Иван, что потеряет она голову от изобилия мужиков в военной форме, пойдёт ложиться под всех подряд.