Великая сила нелюбви

106.

Но любопытство пересилило. Через несколько минут девочка, стараясь не дышать, тихонько поползла в сторону странного предмета, издающего всхлипывающие звуки. Глаза её давно привыкли к темноте. Подкравшись на вытянутую руку, Лукерья разглядела темноволосую худенькую девушку в рваном измазанном грязью белом платье.

Догадка пронзила Лыкову до самых костей. Да это же гусарчикова невеста!

— Барынька! Барынька! — прошептала Лукерья, осторожно дотронувшись до плеча незнакомки.

Пытаясь приподнять голову, девушка снова застонала. Лукерья скорее почувствовала вопрос, чем услышала.

— Кто ты? – пошевелила губами несчастная.

— Луша я, — выдохнула девочка, — я тута ужо давно, с полудни прячуся.

Невеста протянула руку и попросила:

— Помоги мне подняться… пожалуйста…

Ничего хорошего из этого не получилось. Лукерья потянула девушку за руку, а та от боли громко вскрикнула. За стеной конюшни тут же выругался грубый мужской голос, обозвав барыньку сучкой и барской подстилкой.

Луша от страха беззвучно заплакала, а невеста потеряла сознанье. Оставлять барыньку на полу нельзя. Она, по всей видимости, зверски избита. Остатки платья на девушке шёлковые, а ночи в сентябре холодные. Остынет бедолага к утру. Лукерья в рубище своём, перешитом из шерстяной Агафьиной юбки, замёрзла, на что уж она ко всему привычная.

На конюшне девочка хорошо ориентировалась даже в полной темноте. Она нашла попоны, сваленные в угол дальнего давно пустующего денника. Взяла одну, постелила рядом с бесчувственном телом, перекатила на неё невесту и, уцепившись за угол попоны, потащила волоком подальше от ворот.

С трудом и небольшими остановками Лукерья сумела перенести пострадавшую в денник каракового жеребца. Она сгребла побольше соломы, накрыла кучку парой старых попон, перекатила на импровизированную лежанку девушку, сверху прикрыла ещё одной попоной.

Но кожа у несчастной всё была холодна, как у покойницы. Тогда Лукерья легла рядом, прижалась к гусарчиковой невесте, стараясь вдохнуть немного жизни в остывающее тело.

Её усилия увенчались успехом. Татьяна очнулась, долго лежала, молча, наверное, вспоминала, кто она и где находиться. Потом спросила:

— Зачем ты это делаешь?

— Чево-сь, барынька? — не поняла Лукерья.

— Греешь меня зачем?

— Дак помрёшь ты, барынька, без сугреву-та!

Татьяна горько простонала:

— Жить-то мне теперь зачем?

— Боженька жисть дал, дак и надоть жить.

— Как зовут тебя? — снова спросила невеста.

— Луша.

— Так вот, Луша, жизнь моя больше смысла не имеет. Будущего у меня нет…

— Не уразумею я, барынька, чёйт слова твои непонятливые. Раз Боженька жисть оставил, знать, есь для чегой-то…

Плакать у Татьяны сил не было. Она стонала и всё повторяла:

— Сердце моё из груди вынули, в землю закопали. Для чего мне жить-то теперь? Для кого?!

Лукерья не допытывалась, о чём причитает барынька, и так догадалась. Нет больше Георгия на этом свете, убили его!

Когда-то гусарчик пожалел Лукерью, приласкал, поселил любовь в её сердце, доказал, что не все люди злы, как старуха Домна, которая всегда старается ударить девочку палкой, когда та пробегает мимо её плетня.

Истопник, напугал и обругал Лукерью, только за то, что подошла слишком близко к господскому дому и заглянула в окошко. Девки-горничные смеялись всегда, обзывались обидными словами. Детишки деревенские тоже дразнились, не то, что не звали с собой играть, камнями кидались в «пугало огородное».