Великая сила нелюбви

115.

— Клад тама был большущий! — вытаращив глаза и придвинувшись к Кольке, сообщила Кузьминична.

— Вот-вот, отсюда поподробнее.

Скарабей сел поближе, чтобы не упустить ни одной мелочи. А бабку понесло, не остановить. Колька задел нужную струну.

— Господ убили, а они-та успели клад заховать где-йт в доме. Искали яво все, кому не лень. Кто ж не хотит разбогатеть на чужом добре. Да всё без толку. Домишко господский едва не по камешку разобрали, стены простукивали, полы подымали. Нету! Слух-то всё едино идёть. Сюды с дальних местов приежали-та, всё рыли и рыли.            Мне тада-сь годов шесть было, за полгода как Сталин помер, игрались мальчишки на развалинах-та, да и найди один мальчишечка монетку. От тада чё началося! Мужики кинулися с лопатами, с вилами, и ну ковырять! Поначалу ночею рыли, поодиночке.                 Грят, даж из тюрьмы скока-то воров сбегло на дармовщинку золота нахапать. А как мужиков-та много набегло со всей области, дак шоб не мешалися, резали друг дружку. Вилами тыкали, палками каво забили, а каво задушили. Золото ум затмеват! Кто ж тада думать-то могёт? Хоронить не успевали. От тада наше кладбище-то разрослося!

Участкового, пытавшегося разнять обезумевших золотоискателей, забили до смерти, пистолетом завладели. Ещё несколько человек полегли от пуль. Из города грузовик привёз роту солдат с автоматами. Развалины именья окружили. Того, кто отказывался сдаться, стреляли тут же. Трупы потом грузовиком и вывозили.

— От страсть-та! Вся деревня наша гудела, шо те улей, куды мядведь залез! Людёв в кузов кидали, шо мешки с картошкой! Даж, грят, кавой-т середь мужиков опознали как из банды Сеньки Косоротова. Тот в революцую сбёг и от красных, и от белых. От гдей-т столь годов ныкался. А про золотишко услыхал, дак и вылез из норы. Тока стрельнули яво. Митрохой кликали.

— А про Никодима не говорили, баб Дарья?

— Не, про таковского не слыхала.

Глава районного комитета партии, прежде чем его арестовали за ЧП на подведомственной ему территории и сослали на Калыму, приказал взорвать остатки сооружения. Обломки тракторами сравняли с землёй.

Часовня рядом стояла, под неё тоже заложили взрывчатку. Но часовня оказалась покрепче княжеских хором — устояла. Её и кувалдами вручную били, и тракторами таранили. Только верхнюю часть снесли, остальное торчало, как напоминание потерявшим веру в Бога. Потом плюнули, насыпали земли на развалины, получился курган.

— А ты думашь, почему овраг-та Гремучим называють? Дак землю оттудова брали, на камни часовеньки сыпали, шоб видать её не стало. Злилси начальник-та, говаривал, шо от энтой часовеньки все беды и пошли. А када небо хмурица, тучи набегають, дак в овраге гул идеть, как спод земли. И звон колокольный слыхать…

При последних словах Кузьминишна сузила глаза и перешла на шёпот.

— А клад? – спросил Колька.

— Клад так и не далси никому. Можа, и не было яво в доме, — разочарованно закончила бабка, — зря тока столь людёв порешили. От жадность-та, чё с людями делат! Клад, видать, гдей-т в другом месте щасливчика дожидаетси… Тока знашь чё, Коленька, када золотишко в землю-то зарывають, на то место заговор накладают. Шоб, значить, охотников за чужим добром отважить. А кто сунетси, дак тому и смерть!

— Выходит, никто клад взять не сможет?

— Ну почаму не смогёт — смогёт! Умеючи надоть. Кому судьба разбогатиться, тот отроет!

Вонзилась в мозг Скарабея такая мыслишка: осенью 1952 года Сил Силычу было 15 лет, уж не он ли тот мальчишечка, что наткнулся в развалинах на сокровища? Одну монетку показал, а всё остальное спрятал. Хотя нет, в 15 лет уже юношей называют, но не мальчиком. Нашёл кто-то другой – взять не смог. Надо будет спросить у деда, откуда у него несметные сокровища.

— Баб Даш, а ты не знаешь, кто гусарчика убил?

— Гусарчика? А кто эт? – Кузьминична недоумённо пожала плечами.

— Сынок господский.

— Дак я ужо сказала, шо всех порешили в осьмнадцатом годе. Старый енерал вдовствовал, сынок яво молодой неженатый… А! Дочка, вродёб, у енерала старшая была, дак она ще до революции взамуж вышла и за границу свинтила! А боле я ничо не ведаю, Коленька. Ты бабушку-то свою попытай.               Она ж сколь годов докУменты собирала, историю, значить, наших краёв узнавала. Кружок там какой-т средь ребятни вела. Мне эт как-т неинтересно, а вот Дусенька ходила тудысь, ну и я с ей. Прапрадед твой Игнат — ерой, и два сынка яво, шо постарше, воевали в гражданску войну. Отец тваво деда Василия, тож Васька, посля революции родилси, он самый младшой из сынов.                Деда Игната я помню. Ох и боялися яво все! Большой, страшенный, бородища седая чуть не до пояса. Не горбилси, как другия старики, прямо спину держал, шо те на параде. Медальками обвешитца и ходить по деревне, чёрными глазищами зыркает. Взрослые ужо издаля кланяются яму, а детвора — бягом от его. Так боялися!            Всех сынов своих пережил. В Великую Войну на фронт просилси, по старости не взяли. Внуков в строгости держал, не забалуешь.                 Он говаривал, ежель кто напакостит — тому башку вон! Минцанеры в нашу деревню и не совалися, незачем. Пока дед жил, даж двери не запирали на ночь. Он жа мог и руку саблей отхватить, ежель кто за чужой вещью потянетси.