Великая сила нелюбви

119.

Пусть уж сами как-нибудь живут, тем более, дочка, вроде бы, с ним счастлива. А тут вон что! Объявился папаша-басурманин, денег сулит. Не на монеты польстился Савватий, людей этих страшных испугался.

И за себя, и за дочку, а там ещё и внучек есть. Вдруг всех убьют? Поставил рыбак условие: он покажет, где молодые живут, а пришельцы заберут лишь одного парня, семью его не тронут.

Осклабился Усман-ибн-Али, такая сделка ему по вкусу. Девка эта и не нужна ему, тем более шакалёнок её незаконнорожденный. Абрара заберёт, а «урусы» сами путь как хотят. Дали Савватию склянку с мутной жидкостью, наказали подлить в еду или питьё. Так рыбак и сделал. Долго лежал за большим камнем, выжидал.

Как зять ушёл по своим делам, а Прасковья вышла пелёнки мокрые по кустам развесить, метнулся Савватий в шалашик, плеснул жидкость в кувшинчик с квасом. Внука мельком увидал голышом лежащего на ворохе тряпья. Прослезился, душа зашлась. Как чувствовал, что беда идёт неминучая.

Не знал он, что жидкость эта мутная — вытяжка маковой соломки. Молодые рыбкой сушёной пообедали, квасом из кувшина запили, заснули крепким сном. Чёрные люди (одежда тёмная на них, а душа, поди-кось, и вовсе сажей замазана) Абрара из шалаша на руках вынесли. Усман-ибн-Али что-то злорадно выкрикнул, мешочек с серебром Савватию под ноги бросил и ушёл навсегда. 

Живым или мёртвым Абрара довезли неизвестно, а вот с Прасковьей отец намаялся. Бежал с тех мест Кондратьев куда подальше. Купил телегу с лошадью, погрузил бесчувственную дочку и кричащего ребенка, и поехал, куда глаза глядят.

Трое суток проспала девушка. Савватий, проезжая станицы, покупал еду себе и молоко ребёнку. Бабам с малыми детьми плакался, уговаривал покормить грудью голодного внука. Давил на жалость, рассказывая всем, что дочка его тяжело больна, при смерти:

— От, везу страдалицу к лекарке в места заповедные, можа, подымет она дочку любимую со смертного одра.

Где Прасковья в себя пришла, там и остановился. Не прошло бесследно для организма женщины употребление опиума в большой концентрации. Молоко у молодой матери перегорело и пропало. Голова чумная сделалась, заговариваться начала Прасковья. Как узнала, что с возлюбленным разлучили её, бесновалась без удержу.

Утихла немного, лишь когда схватки начались. Оказалось, беременна она вторым ребёнком. Домочадцы, что пустили на постой пришлых издалека, уж и не знали чем помочь. Повитуху местную привели, она и приняла мёртвого недоношенного ребёночка. Кровь остановить не сумела. Ночь промучившись, Прасковья к утру успокоилась, а к полудню остыла.

Похоронил, враз постаревший, Савватий единственную дочку в той же станице, где она Богу душу отдала, и повёз осиротевшего крошку-внука дальше. Чувствуя свою вину за невинно убиенную дочь, стал пить одинокий рыбак по-чёрному. Ни одного кабака дорогой не пропускал. Малыш чудом выжил с беспутным дедушкой.

Мерзнуть сильно стал Савватий, трясло его от холода и постоянного похмелья. Вечно скитаться по городам и весям не будешь. Вот уже и подмораживает по ночам, пора бы осесть где-нибудь. Только завёл рыбак разговор про покупку дома в небольшом поселении, как тут же прилепилась к нему вдовая бабёнка с тремя дочерями.

Тяжко ей было одной детишек поднимать. Иной раз и сухой корки в избе не бывало. Зато сама изба крепкая, тёплая, мужем её недавно почившим, на века сколоченная.

— У тя сыночек, — ворковала Настасья, — у меня девоньки. Чаво уж детям страдать-то? Ты моим доченькам тятю подменишь, я сынку тваму мамкой стану. Вот, почитай, и семья.

Обвенчались горемыки в местной церквушке, малыша окрестили, Игнатом назвали и зажили большой дружной семьёй. Серебро всё оставшееся Савватий жене своей сразу отдал, сам в подмастерье к плотнику подрядился.

Кондратьев рыбак, отец его был рыбаком, дед в море ходил, прадед сети закидывал. На старости лет новому ремеслу учиться пришлось. Из деревянных изделий лучше всего у Савватия гробы получались.

Жили они ни хорошо — ни плохо, ни богато — ни бедно, как все. От привычки своей пагубной Савватий не отвязался. Уходил временами в запой. А как выпьет, так про трагедию с Прасковьей рассказывает.

— Душегуб я, Настасьюшка, душегуб! — умывался горькими слезами мужик, — Гореть мне в геене огненнай — не сгореть…

— Тише, тише, — успокаивала его жена.

 Боялась женщина, как бы до соседей слухи не дошли, что муж её в убийстве кается. Не разобравшись, упекут в острог, а ей опять одной детей поднимать. Кроме своих дочек ещё и чужого мальчишку кормить придётся.

— Вот я вам! А ну геть на печку! И шоб тихо там! — прикрикнула Настасья на расшалившихся ребятишек.

Савватий мужик неплохой, тихий, работящий, не скандалит, не дерётся. Не то, что первый муж. Кулаками размахивал так, что летала Настасья по избе, будто кукла тряпичная.

— Я ж её вот энтими руками самолично схоронил…

Рыбак тряс натруженными ладонями, в трещинки кожи намертво въелась лодочная смола, которая даже в бане не отпаривалась.

— Она ж чижолая была… Я ж и дитёнка её закопал… От такусенькай!

Савватей сложил руки в пригоршню, показав каким маленьким был плод, вышедший из чрева его дочери. Как забыть этот тёплый комочек в окровавленной тряпке, что вложила ему в руки повитуха. Как жить с этим?!!

Выпив бадью браги и отрыдав несколько ночей, Кондратьев снова приступал к мирному плотницкому труду.

***

Нет людей абсолютно злых и совершенно добрых. У каждого человека отягощают плечи с двух сторон существо с рожками и создание с крылышками. Чьи доводы окажутся более убедительными, чьи советы прозвучат соблазнительнее, к тому человек и прислушается. А дальше дело техники. Кого покормите в своей душе, тот и вырастет: альтруистка-филантропка мать Тереза или маньяк-расчленитель Чикатило.