Великая сила нелюбви

122.

Собралась вся, на тот момент ещё, многочисленная, родня. Люди в трауре, вздыхают, глаза до красноты трут, а одна молодая бабёнка веселится. Платье на ней хоть и чёрное, а платок на голове красный, и перчатки красные, и туфли. Родственники речи возле гроба говорят, прощаются, а странная женщина смехом закатывается.

Стали опускать гроб в могилу, так эта сумасшедшая приплясывать начала. На неё и шикали и шептали ей, чтобы скромнее себя вела. Она лишь передразнивает всех. Сын покойной уцепил её за локоть, попытался с кладбища вывести, так она такой крик подняла, будто режут её средь бела дня. Махнули на неё рукой. Что с умалишённой взять?  

За поминальным столом женщина в красном платке вела себя очень развязно. Громко рассказывала непристойные анекдоты, щедро приправляя свою речь матерными словами. Её терпели. Не выгонишь же! На поминках приглашённых нет. Люди приходят по зову души, отдать дань уважения почившему.

Присутствующие никак понять не могли, чья же это родственница такая беспардонная! Василию, сидящему напротив смутьянки, она подмигивала, улыбалась тридцатью двумя зубами, испачканными ярко-красной губной помадой. Когда Василий вылез из-за стола и пошёл на улицу освежиться, странная гостья засуетилась и выскочила вслед за ним.

Возле подъезда мужчины стояли в кружок, курили, негромко разговаривая о своём наболевшем.

— Дайте-ка закурить! — бесцеремонно потребовала нахалка.

Ей дали, лишь бы отвязалась.

— Привет, братишка! — сказала незнакомка, смачно затягиваясь сигаретой.

— Мы знакомы? — пожал плечами Василий.

— Ты меня не знаешь. Я тебя знаю! Ты ж Баравича сынок.

Василию тогда шёл двадцать первый год. Они с женой только недавно потеряли нерождённого ребенка. Когда доска с крыши прошла в миллиметре от его виска, у Елены случился выкидыш. А тут ещё эти похороны! Жену он с собой не взял. Пусть немного придёт в себя после трагедии.

О преступлениях своего деда-отца Василий тогда ещё многого не знал. Но почему женщина назвала его сыном, а не внуком Игната? Будто прочитав его мысли, незнакомка прищурила глаза.

— Пойдём со мной. Интересное расскажу. Не пожалеешь!

А он пожалел. Ох как, пожалел! Зачем он тогда, словно загипнотизированный кролик в пасть к удаву, отправился с экстравагантной любительницей безудержного веселья!

Женщина привела его к двухэтажному деревянному дому дореволюционной постройки на окраине Утиц. Легко вбежала по крутой пыльной лестнице на второй этаж, цокая каблучками лакированных лодочек.

Открыла своим ключом высокую, оббитую фанерой дверь, пропустила парня вперёд себя. Повертела хорошенькой головкой по сторонам, проверяя, не увидел ли их кто.

Василий зашёл в комнату и остолбенел. Со старой порыжевшей от времени фотографии, прилепленной к колченогому буфету, смотрел на него он сам. Только возрастом постарше, лет сорока-сорока пяти.

В серой папахе со звездой, в овчинном нагольном полушубке, с зажатым кинжалом в руке. Портупеи на груди крест-накрест. Кобура с револьвером, ножны с саблей. Герой Гражданской войны. 

Двойник Василия опирался на стул, на котором сидел другой человек, а рядом стоял ещё один. Кто эта троица?

— Ну как, нравится? — спросила женщина, снимая туфли и перчатки.

— Это Игнат? Откуда у тебя снимок?

— По наследству достался, — скривила она губы в ухмылке.

— А ты кто? — задал Василий естественный вопрос.

— Я-то? Зойка. Сестра твоя единокровная, папашей нашим выструганная!

Зойка залилась противным смехом, слишком громким, слишком развязным. Так смеются истерички и вульгарные бабы. Она достала из буфета початую бутылку дешёвого портвейна, два гранёных стакана. Налила вина и предложила Василию:

— Будешь?

— Нет.

— Как хочешь.

Зойка выпила оба стакана. Вытерла губы тыльной стороной ладони, уселась на мягкий стул, поджав под себя ноги. С низкого столика взяла пачку папирос, закурила, бросила небрежно:

— Что стоишь? Садись. Разговаривать будем. Откуда я знаю, что ты его сынок? А я тебе скажу. Ты себя в зеркало видел? И вот туда посмотри! Одна рожа! Один в один! Копия! А теперь на меня посмотри. Ну! Посмотри!

Зойка сняла с головы красный платок. Чёрные волосы её кучерявились, как и у Василия. Глаза чёрные, прикрыты опахалом густых ресниц. Скулы, нос, подбородок — всё до боли знакомое. Василий разглядывал девушку и по спине его струился неприятный холодок. Они очень похожи друг на друга. И на фотографию в буфете.

— Ничего не хочешь спросить?           

Она плеснула себе в стакан ещё вина, выпила.

— Сама скажи.

Скрябин устало опустился на потёртый тёмно-зелёный диван с круглыми подлокотниками и высокой прямой спинкой.

Снова этот дурацкий смех. Зойка намеренно тянула время. Нервы у Василия сдали.

— Я пошёл.

— Ладно, ладно, — она перестала смеяться, — дело было так… Папаша мой, ну и твой, конечно, припёрся к бабке моей. Они там, вроде, родственниками были. К прабабке… Аглая её зовут. Звали. Уже померла. Погостить, типа. Ну жил он у них, жил. С внучкой её всё шаландался. На прогулку за ручку водил, конфетками угощал. А тут бац – и уехал! А у внучки после его отъезда живот пухнуть начал. Аглая в крик! А что сделаешь-то? Девчонке пятнадцатый годок…

Ненормальная Зойка опять засмеялась.

— Ты не думай, что я намного старше тебя. Это жизнь меня потрепала. Тебе вот сколько? Двадцать? Двадцать два? А мне двадцать три! Во-о-от!

Снова глоток портвейна. Снова затяжка. Зойка дымила, не переставая, прикуривая одну папиросу от другой. Окурки гасила прямо об стол и кидала тут же.