Великая сила нелюбви

1.

Лукерья проводила молодых людей, прибралась за ними. Каши себе чугунок пшённой наварила. Ближе к вечеру села она на пенёк возле крылечка и долго смотрела вперёд себя. Чувство её посетило доселе неиспытанное — умиротворение. Будто бы весь мир другими красками заиграл. Так легко и спокойно Евграшке ещё не было никогда.

Стемнело. Бабка скромно поужинала, помыла за собой деревянную ложку, железную кружку. Постояла на коленях в уголке перед образами, почитала молитвы, крестясь усохшими пальцами. И только откинула лоскутное одеяло, готовясь отойти ко сну, в дверь тихонько постучали.

Бабка вздрогнула. Хотя дверь она никогда не запирала (кто же придёт грабить её нищенскую избушку в такую даль?), ночной гость не вломился, а вежливо просится в её жилище. Пока Лукерья ломала голову, послышалось ей или и впрямь кто пришёл, ласковый, до боли знакомый голос произнёс:

— Открой, Луша.

Коленки у бабки подкосились, и она плюхнулась на топчан.

— Дак, не заперто у меня, барин, — промямлила Лукерья.

— Зайти-то можно?

— Заходь, барин, чё за порогом стоять.

Дверь открылась. В избушку пригнувшись, ровно бы с поклоном, вошёл гусарчик. Чистенький весь, аккуратненький. И лицо светлое, землёй не испачканное. И рубашечка белоснежная, кровью не залитая. Зашёл и улыбается.

— Ну, здравствуй, Луша!

Евграшка давно привыкла к нему. Много лет назад, когда она только переселилась на окраину деревни, пошла она как-то за хворостом в зимний сад. Снегу навалило тогда! Где по колено, где и повыше. Но дровишек маловато было в тот год, а морозец прижимал. Избёнка хоть и малюсенькая, всё одно топить её надо. По стенам, того и гляди, изморозь пойдёт.

Ползала Лукерья по сугробам, опавшие яблоневые веточки собирала. Ночка тихая. Луна висит огромным блюдцем над кронами деревьев. Евграшка не боялась ходить ночью одна. Волки её есть не станут. Мяса на ней почти нету, кожа да кости. Больше тряпок всяких намотано. Запутаются в лоскутах и костями подавятся.

Бабка больше сторожилась людей, они злые. Сколько обид и унижений от них натерпелась. Но, Бог им судья! А ей сейчас нужно тепло в доме. И вот тут он ей показался. Чумазенький такой, окровавленный, личико бледное, тёмные круги под глазами. Лукерья плюхнулась на колени, запричитала:

— Осподи, барин!

Она в тот момент как-то не сразу сообразила, что прошло уже много лет, и гусарчика в живых нет давно.

— ПОлно, пОлно, — успокаивал её Георгий, — не сиди на снегу, замёрзнешь.

Парень подошёл, вынул её из сугроба, отряхнул. Взял за верёвку нагруженные хворостом саночки и повёз.

— Давай провожу тебя до дому.

Дорогой он рассказывал ей, будто маленькой девочке, не то сказку, не то притчу. А она поспешала за ним и всё налюбоваться не могла. Она так давно его не видела! Гусарчик вывел её к избушке.

— Дальше сама. Прощай.

Махнул рукой, повернулся и пошёл обратно в сад. Пока растерянная Лукерья приходила в себя, Георгий ушёл уже далеко. Тут ещё позёмка закрутила. Очнулась Евграшка, заругала себя:

— Да шо ж эт я?! Человека в дом не позвала! Чайком бы напоила. От ведь холодиша, а он тольки в однем летнем одеянии. От ведь я непутящая! Дак, как он зимой-то по снегу, раздемшись, ходит-та!

И тут только она поняла, что такого просто не может быть. По снегу-то он шёл не проваливался. От полозьев санок след оставался, а от его сапожек нет! Как гусарчика убивали, она не видела. Где он похоронен она не знает. Но, это не значит, что он жив. Каким образом он оказался в саду?

Поутру Лукерья решила, что гусарчика видала во сне. Ночная позёмка следы все замела, так что доказательств никаких. Просто стосковалась она по общению с людьми, вот и привиделось ей невесть что.

Через несколько лет убиенный явился к ней вновь. Поле распахали, младенческие косточки нашли. Съездила Лукерья на заброшенное кладбище покинутой деревни Аксёновки, схоронила дитё свое в муках рождённое. А когда вернулась, такая тоска на неё напала, хоть руки на себя накладывай. Пошла несчастная женщина в свой любимый яблоневый сад.

Зима лютая была в тот год. Весна запоздалая. Середина апреля, деревья ещё сонные стоят. Сняла Евграшка с головы платок. К каждой яблоньке подходит, стволы обнимает, гладит корявую кору, на горе своё жалуется. А деревца голыми веточками по реденьким волосам её гладят, вроде, как утешают. И снова тот же тихий ласковый голос:

— Не плачь, Лушенька. В раю сыночек твой. Уж я-то это доподлинно знаю.

Лукерья повернулась и глазам своим не поверила. Гусарчик! Светло ещё, день только думает клониться на закат. А он вот, стоит и смотрит на неё, ровно бы живой, из плоти.

— Пойдём, — манит её рукой гусарчик, — посиди со мной. Расскажу тебе, как мир наш устроен.

Словно под гипнозом пошла за ним Лыкова. Привёл её Георгий к дубу раскидистому. Снял с себя доломан, расстелил и приглашает:

— Садись, Луша.

— Как-жеть ты, барин, в однем исподнем-та? Застынешь.

Гусарчик улыбается:

— Не холодно мне теперь, Луша. И не больно, и не страшно. Иди, садись. Не бойся.

До глубокой ночи просидела с ним рядом Лукерья. Не замёрзла, не простыла. Вроде как согревала её одёжка гусарчика, на землю постеленная. Много-много чего интересного рассказал тогда её любимец. Лукерья удивлялась, восхищалась, смеялась от души. В полночь проводил её Георгий до избушки, попрощался.

— Дак, зайди, соколик, на минутку, чайку горяченького попьём.

— Не пью я чаю, — погрустнел гусарчик, — и не ем ничего. Даже дышать не могу. Мёртвый я, Лукерья.

— Осподи, а де ж могилка-то твоя? — заплакала Евграшка.

— Да там, где мы с тобою сидели. Под дубом я и закопан. Приходи ко мне в полнолуние, если хочешь.