Великая сила нелюбви

2.

Когда Пожеванов привёл её в госпиталь, Татьяна решила, что не будет лечиться, а постарается поскорее умереть. Хотя бы от голода. Синюю похлёбку, похожую на помои, которой кормили раненых, она точно бы есть не стала.

Но этот странный человек приносил ей каждый день еду и требовал, чтобы она всё съедала. Иначе грозился кормить силой.

— Вот представьте, — говорил он, — я намного сильнее вас, а потому мне не составит труда разжать вам челюсти и запихать туда хлеб. Я и проглотить вас заставлю. Вам это нужно?

Девушка отрицательно помотала головой.

— Вот и отлично! Я и чаю вам горячего принёс. Его лучше выпить сразу, а то остынет.

С этими словами Алексей Прокопьевич разжал её ладошку и вложил туда кусочек сахару.

Прошёл всего месяц с того дня, как Татьяна похоронила Георгия, а кажется, что целая жизнь. Иногда она думает, что и венчания никакого не было, ей просто приснилось. И Георгий жив, просто воюет где-то вместе со своим отцом. Или уехал за границу. Душа больше не ноет надрывно. Какое-то странное состояние оцепенения.

Унылые серые дни в точности похожи один на другой. Утро. Пасмурно. Идёт дождь. День. Дождь прекратился, но тучи никуда не ушли. Вечер. Снова моросит. Но удивительное дело, Татьяна привыкла к этому некрасивому нескладному человеку, ежедневно навещающему её. И она, не желая себе признаваться, уже ждала его. Ей стал нравиться его голос, манера общаться, его напористость и уверенность в себе.

А сегодня он почему-то сильно задерживается. Татьяна начала беспокоится. Не потому, что уже проголодалась, ей стало страшно при мысли, что она будет делать, если он не придёт совсем? Он — единственная ниточка, которая связывает её с внешним миром. Кто позаботится о ней, ведь она для всех чужая? Родителей у неё нет, мужа нет. Есть где-то дальние родственники, но как до них добраться?

Желание уйти из жизни прошло вместе с недомоганием. Как там говорила деревенская девочка Луша? «Божечка жисть оставил, так и надоть жить!» Бог сохранил Татьяне жизнь. Ему лучше знать, кто и чего достоин. Значит, у неё есть предназначение на Земле. И она должна его выполнить. Только бы вернулся военный комиссар Пожеванов!

Алексей Прокопьевич пришёл поздно вечером. У Татьяны мелькнули радостные искорки в глазах, которые тут же погасли. Пожеванов выглядел строгим и озабоченным. Брови у него сдвинуты, в глазах застыло выражение гнева. Он положил узелок на кровать, коротко бросил:

— Одевайтесь!

Татьяна растерялась. И хотя в комнатке она всегда лежала одна, переодеваться при мужчине не решилась. Её по просьбе Пожеванова поместили в ординаторской. Впихнули кровать между застеклённым шкафчиком с лекарствами и письменным столом. Не оставлять же девушку в палатах, битком набитых стонущими ранеными красноармейцами! 

Видя её замешательство, Алексей Прокопьевич сказал:

— Я отвернусь. А вы постарайтесь побыстрее.

Преодолевая волнение, молодая женщина надела на себя одежду, которую, скорее всего, конфисковали у кого-то. Татьяна слышала разговоры врачей про обыски и грабежи в богатых домах, называемые большевиками «экспроприацией».

Покидая госпиталь, Татьяна заметила краем глаза, как её спаситель, быстренько о чём-то переговорил с доктором и сунул ему небольшой пакет в руку. Из надорванного уголочка пакета блеснул жёлтый металл. «Отблагодарил» — догадалась Татьяна. Она подумала, что он дал врачу что-то ценное за то, что вылечил её. Но Пожеванов платил за молчание.

В городе шли «зачистки». Освобождали зарождающуюся республику от «нежелательных элементов» — господ. Все, кто обладал хоть каким-то имуществом, автоматически становились врагами рабочего класса. И Пожеванов жутко боялся за «барыньку».

Княжна Казмаводонельянская она или нищая дворянка Хмурова, кто будет разбираться? Давно уже разграбили и княжеское именье несостоявшегося мужа Татьяны, и скромный домишко её покойных родителей в Утицах. А вот титул остался при ней. И это повод для расстрела.

Алексей Прокопьевич привёл Татьяну в скромную квартирку на окраине города. Помог снять напитавшееся влагой шерстяное пальто. Заботливо подставил ей валенки с обрезанными голенищами, вместо тапочек.

Туфли насквозь промокли, а маленьких сапожек комиссар не нашёл. Он усадил её за стол. В гнетущей тишине Пожеванов и его гостья поужинали варёной в «мундире» картошкой, запили тёплым чаем.

Мужчина долго молчал. Он сидел на стуле, широко расставив ноги и, положив на колени руки, согнутые в локтях.

— Вы слышали, что творится в городе? — наконец спросил он.

Татьяна кивнула.

— Я должен на вас жениться, — сухо сказал Пожеванов.

Увидев, как вздрогнула девушка, поспешил успокоить:

— Не бойтесь. Это только формальность. Я просто дам вам свою фамилию. Никаких обязанностей я от вас требовать не стану. Как ещё я могу вас защитить?!

В его голосе слышалось отчаяние.

— Зачем? Зачем вам меня защищать? — тихо спросила она.

— Татьяна… Простите, запамятовал ваше отчество.

— Дмитриевна.

— Татьяна Дмитриевна, я не могу позволить, чтобы вас расстреляли. Это будет… несправедливо! Вы… вам надо жить. Вы мне небезразличны.

Вот так сухо и скомкано Пожеванов признался в любви, единственный раз. Всю их дальнейшую совместную жизнь он никогда не произносил красивых высокопарных слов. Он доказывал ей свою любовь поступками.

Жизнь шла своим чередом. Пожеванов исправно нёс службу. Его молодая супруга пыталась вести домашнее хозяйство. Конечно, она ничего не умела делать по дому, ведь её учили совсем другому. Но Алексей Прокопьевич не упрекал её за плохо выстиранную рубаху или недоваренную кашу. Когда зёрнышки гречки хрустели на зубах, он смеялся и говорил: