Великая сила нелюбви

5.

Подошла ближе, улыбается. Прильнул к ней Колька жадно, как страждущий в пустыне к источнику живительной влаги. Обнял крепко, покрыл поцелуями лицо.

— Осторожно, ребёнка задушишь, — говорит ему Ника.

— Какого ребёнка? — удивляется Скарабей.

— А вот этого.

Ника, вроде бы, с пустыми руками к нему шла, а тут вдруг у неё оказался то ли безобразный щенок, то ли крокодильчик в шерсти. Мерзкая тварь сучит кривыми когтистыми конечностями, разевает беззубый красный рот. А Ника держит это чудовище на руках, баюкает его и радуется ему, как мать своему ребёнку.

— Кто это?! — воскликнул Колька.

Его замутило. Смотреть противно и отвернуться нет сил.

— Это дитя, — спокойно отвечает девушка и покрепче прижимает мерзость к своей груди.

— Зачем ты это делаешь?! — возмущается он.

— А как же ты хотел? — ухмыляется Ника, — Когда есть проклятье, его нужно питать, а то исчезнет.

— Я не понимаю! Вот это, — он показал пальцем на уродливого щенка, — проклятье?

— Да.

— Чьё?

— Твоё.

— А что я сделал-то? В чём моя вина?

— Сам догадайся.

— Дай хоть подсказку! – с отчаянием просит парень.

Колька больше не может смотреть на мерзкую тварь. Он отвернулся, закрыл лицо руками. Просит девушку выбросить эту гадость.

— Ника, пожалуйста, не делай этого!

И тут он получает сильный удар в голову. Скарабей пошатнулся, едва не упал. У Ники в руках огромная дубина. Похоже, ей она зарядила ему по затылку. Лицо у девушки искажено ненавистью. У её ног лежит уродливый щенок, бьётся в конвульсиях, и прямо на глазах увеличивается в размерах.

Скоро он уже ростом с человека. Извиваясь в траве, щенок лысеет. Шерсть с него сползает клочками. Холодея от ужаса, Колька увидел, как щенок превратился в Никиту. Подросток встаёт, сбрасывает с себя остатки волос, забирает дубину из рук Ники.

— Надо его добить, — говорит Никита, обращаясь к девушке.

— Да что я вам сделал-то?! — кричит Колька.

— Мать мою обидел, — кивает Никита на Нику.

Голос у Кольки дрожит:

— Это твоя мать?

— Да! А ты мой отец!

Никита замахивается дубиной и что есть силы бьёт Кольку в голову. Скарабей чувствует, как трещит и раскалывается его череп. Мозг взрывается и разлетается ошмётками. Густая горячая кровь заливает лицо…

Проснулся Колька в холодном поту. Голова трещит так, будто в неё, и впрямь, зарядили дубиной. Кровать под ним качается, потолок кружится. Волнами накатывает то жар, то холод. Очень хочется пить. Жуткий сон никак не вытряхивается из памяти. Приснится же такое!

С большим трудом Колька встаёт с постели, держась за двигающиеся стены, идёт по полу, который прогибается под каждым его шагом. В висках пульсирует боль. Затылок ноет, будто лошадь приложила туда своё копыто.

— Какого чёрта я так напился! Точно сдохну, не доживу до утра, — стонет Колька.

Несколько метров из своей спальни в кухню Скарабей преодолевал с упорством альпиниста, восходящим на гору в плохую погоду. На кухне его ждал сюрприз, едва не подорвавший его психическое здоровье. В полной темноте, раскачиваясь на табурете, сидела Елена Ивановна и бубнила что-то себе под нос. Колька щёлкнул выключателем и вздрогнул.

— Бабушка! Что ты здесь делаешь?!

Голос его сорвался на фальцет. Час от часу нелегче. Стрелки кухонных часов показывают почти два часа ночи. Лицо у бабушки заплаканное. В сухих сморщенных ладонях она сжимает какой-то клочок бумаги. Колька даже забыл, что его мучает сильная жажда. Он присел за стол напротив неё. Фокусируя взгляд, старался разглядеть, что же держит бабушка.

— Осподи, прости, — шептала Елена Ивановна, — Осподи, прости меня непутёвую. Прости, Осподи, грех мой.

Ничего не понятно. Продолжение кошмара.

— Бабушка, — тихонько окликнул её Колька, — я здесь, я с тобой. Тебе плохо? Что с тобой?

— Миленький, — зашептала Елена, — родненький, тока деду не сказывай! Он ж не простит меня никада. Я ж глупая такого наворотила! Прости, Осподи…

— Чего наворотила? — выуживал потихоньку из неё информацию Колька.

— Коленька, ты ж сам сказывал, шо есть мир загробнай. Дед-то наш не верит, а ты вот даже призрака видал. Говорил с им. Ох, страшно-то как! От, ведь отвечать-то мне! Мы ж с дедом по молодости намаялись…

Елена заплакала, спрятав лицо в ладонях. Колька хотел встать, чтобы подойти к бабушке и обнять её, но чуть не опрокинул стол. Нет, лучше сидеть на месте. А то он, как слон в посудной лавке, спьяну разгромит всю кухню.

— Бабушка, я люблю тебя очень, — стараясь казаться спокойным, сказал Скарабей, — Ты не плачь. Расскажи всё, тебе легче станет. Помогу тебе. Всё, что хочешь, сделаю. А деду я ничего не скажу.

 — Да, видно, надоть всё рассказать. Тяжко мне груз-то такой несть. Мы с дедом твоим долго деток завести не могли. Ровно бы мешал кто. Доченьку схоронили. Ты ж знаешь.

— Знаю, — откликнулся Колька.

— Бес меня попутал. Пошла я к ворожейке. Жила у нас тут недалече бабка Шептуниха. Посля в её избёнке, как бабка-то померла, Евграшка поселилась. Помогала ворожейка людЯм-то, денег не брала, а подарки любила. Я и снесла ей серьги золотыя, Василием на свадьбу подаренные. От, ношу уж сорок годов замену им. В магАзине городском купила похожие. Слава те, Осподи, дед-то не заметил.

Бабушка вздохнула, поёжилась, будто от холода, хотя на кухне довольно тепло, даже жарковато.

— Наказала мне ворожейка, шоб принесла я ей одёжу какую от бабы, шо детями богата. А в Калиновке-то жила тогдась семья, детишек у их было навалом!