Великий Замысел:эпоха Красного Солнца Книга1:зеркало Тишины

Часть 1. Свет перед закатом. Глава 8

Лошадь под Кассианом была не боевым жеребцом и не породистым скакуном для парада, а старой, спокойной, испытанной в долгих переходах кобылой по кличке Гроза, шерсть которой давно потеряла вороной блеск и отливала сединой. Он предпочёл бы ехать совершенно один, без лишних глаз и разговоров, но Мать Аэлина настояла на небольшом эскорте - двух старых, проверенных слугах из домашней стражи, братьях Лукьяне и Прохоре. Это были молчаливые, угрюмые мужчины с лицами, вырезанными из дуба, которые несли свой долг не с гордостью, а с привычной, тяжёлой обузой, как носят мешок с мукой. Они ехали позади на своих крепких, неказистых лошадках, и их присутствие лишь подчёркивало одиночество Кассиана, а не нарушало его.

Дорога на северо-запад от столицы, известная как Столбовая, сначала радовала глаз ухоженностью и оживлением. Она была вымощена ровным булыжником, по краям стояли каменные верстовые столбы с высеченными орлами. Мимо них с грохотом и звоном проносились щегольские, лакированные экипажи знати, тяжёлые, запряжённые шестёркой почтовые дилижансы, гружёные доверху тюками и бочками повозки купцов под зелёными брезентовыми тентами. Воздух здесь ещё пах морем, дымом хорошего табака из окон карет и сладковатым ароматом цветущих в придворных садах магнолий.

Но постепенно, с каждым пройденным десятком вёрст, пейзаж начал меняться, словно краска, стекающая с полотна. Дорога стала пыльной и разбитой, с глубокими, залитыми грязью колеями. Каменные, аккуратные домики с черепичными крышами сменились деревянными, почерневшими от времени постройками, а те - и вовсе глинобитными мазанками с прогнувшимися соломенными крышами, на которых кое-где зеленела прошлогодняя трава. Воздух, прежде лёгкий и солёный, теперь горчил едкой дорожной пылью, въедливым дымком печных труб, топившихся не углём, а чем-то дешёвым и пахучим - навозом, торфом или, боже упаси, старыми сапогами.

Кассиан смотрел на всё это своим привычно-отрешённым, холодным взглядом философа, наблюдающего упадок цивилизации. Но внутри него, под толщей апатии, что-то медленно и неумолимо начинало шевелиться, как спящий зверь, потревоженный в берлоге. Он видел не абстрактную «глубинку» из романтических баллад, а конкретные, безжалостные признаки разложения. Вот поле, где половина земли лежала под паром, а на другой росли чахлые, жёлтые колосья. Вот разрушенная водяная мельница на заболоченной речушке - её колесо сгнило и безвольно свесилось в воду, словно сломанная рука. Вот группа мужиков у дороги, остановившаяся, чтобы проводить взглядом его небольшую группу. Но в их глазах не было ни подобострастия, ни даже обычного крестьянского любопытства - лишь тупая, животная усталость и апатия, глубокая, как эти самые колеи. Их глаза были пусты, как вытоптанное поле.

Он вспомнил слова матери, сказанные утром с обычной для неё сухой отстранённостью: «...беспорядки среди арендаторов». Звучало так, будто смирные, покорные овцы внезапно взбесились без причины. То, что он видел вокруг, не было похоже на бунт. Это было похоже на медленную, тихую агонию. Агонию организма, из которого постепенно высасывают все соки.

Имение Валерриев, носившее когда-то громкое название «Мельничный Перекоп», встретило их унылым, безрадостным пейзажем, окончательно добивающим иллюзии. Господский дом, некогда добротный двухэтажный особняк в скромном, но благородном стиле с четырьмя колоннами у входа, теперь выглядел как старик, одетый в лохмотья былой роскоши. Штукатурка осыпалась, обнажая серый, потрескавшийся камень, несколько окон на втором этаже были наглухо заколочены грубыми досками, что придавало фасаду слепой и уродливый вид. Парк вокруг дома, когда-то разбитый с геометрической точностью, давно запущен: кусты сирени и жасмина разрослись в дикие заросли, дорожки заросли сорняками по пояс, а мраморная скамейка у небольшого пруда покосилась и ушла одной ногой в тину. От былого, упорядоченного величия осталась лишь одна, прямая как стрела, липовая аллея, ведущая от ворот к парадному крыльцу. Но и липы стояли полуголые, с обломанными ветвями.

Управляющий, Сидор Игнатьевич, выбежал на крыльцо, суетливо застёгивая свой поношенный, вылинявший сюртук на туго натянутом животе. Он был немолод, лыс, с покрасневшим от волнения лицом и маленькими, щурящимися от привычки к полутьме конторки глазами. Он потирал руки - не от подобострастия, а от явного, почти физического нервного напряжения.

- Ваше сиятельство! Какая нечаянная честь! Мы не ждали... не извещали... простите старика, всё в беспорядке... - залепетал он, почти падая, чтобы помочь Кассиану слезть с лошади, но тот уже спрыгнул на землю сам.

- Где «беспорядки», о которых ты столь тревожно писал? - без предисловий, не глядя на управляющего, спросил Кассиан, снимая дорожные перчатки и медленно оглядываясь вокруг. Тишина стояла гробовая, неестественная, нарушаемая лишь карканьем вороны на крыше амбара.

- Да так... утихомирилось всё, слава богу, - замялся Сидор Игнатьевич, водя рукой по лысине. - Всё в порядке, ваше сиятельство. Не изволите беспокоиться. Может, в дом отдохнуть? Чайку?

Но Кассиан уже видел. Видел, как из-за угла полуразрушенной конюшни неслышно, как тень, шмыгнула тощая детская фигурка в лохмотьях. Видел, как в окне людской избы за грязной занавеской на мгновение мелькнуло испуганное, бледное лицо женщины и тут же скрылось. Здесь, в этом гнетущем безмолвии, пахло не просто запустением. Здесь пахло страхом. Густым, прокисшим страхом.

- Веди меня в деревню. Сейчас, - приказал Кассиан, и в его тихом голосе прозвучала сталь, заставившая управляющего вздрогнуть.

Они прошли через запущенный усадебный двор, мимо полупустых амбаров, дверь одного из которых висела на одной петле, и вышли за ворота, к собственно деревне, притулившейся к поместью. То, что он увидел, заставило Кассиана остановиться как вкопанного. Дыхание перехватило.

Это была не деревня. Это было жалкое, убогое скопище покосившихся, чёрных изб, многие из которых, судя по заколоченным окнам и провалившимся крышам, были нежилыми. Коровы на тощем выгоне были так худы, что проступали рёбра, куры - редкими, линялыми птичками, бегающими в поисках хоть какого-то зернышка. На улице не было видно здоровых, крепких мужчин - только сгорбленные старики, сидевшие на завалинках с пустыми взглядами, женщины в выцветших, заплатанных платках, таскавшие воду или месившие глину для ремонта печи, да грязные, с огромными, не по-детски серьёзными глазами дети, которые при виде барина и управляющего прекратили свою бедную возню и замерли, смотря на них с немым, животным ожиданием чего-то страшного.