Великое Расселение

Глава 12 - Утопленники Желтого Моря

Грег не сдвинулся с места, пока не почувствовал очередной толчок в спину. Толпа, взбудораженная и настороженная, вертела головами, ища чужака в своих рядах. Увидев его, люди расступились, словно вязкая масса, сторонясь любого случайного прикосновения. Он шел нарочито медленно, взгляд его был устремлен вперед — к статуе и к женщине у ее подножия, хищно улыбающейся. Жар камней уже не жег ступни: его вытеснило нарастающее волнение. Грег следил за каждым движением женщины и никак не мог понять — что именно, кроме поразительного сходства с леди Аттори, вызывает в нем дикое беспокойство.

Выйдя в центр, он остановился в нескольких шагах от надзирательницы. Та протянула к нему руки, мягко приглашая приблизиться, и почти шепотом, обращаясь только к нему, сказала:

— Не бойся, Грег. Я твой друг.

Сомнение кольнуло юношу, но он предпочел промолчать. Покорно сделав шаг, он едва успел приблизиться, как женщина плавно, но быстро перехватила его руку и притянула к себе. Крепко вцепившись, она развернула его лицом к толпе, сама встала позади. В нос ударил резкий запах хвои; затылком ощутил ровное, холодное дыхание. Грег поежился.

Десятки лиц молча разглядывали его. Он не искал знакомых — все его тело напрягалось и покрывалось ледяными иглами, когда очередной выдох опускался на кожу затылка. Мысли застыли, остался лишь необъяснимый страх, гулко пульсирующий в голове.

Надзирательница заговорила. Голос был тихим, бархатистым. Слова касались кожи почти так же ощутимо, как дыхание:

— Заблудшая, несчастная душа… Сегодня завершатся твои муки. Ты обретешь долгожданный дом и предназначение, Грег.

Она произнесла его имя с нажимом, со скрытым смыслом, понятным одной ей. Грег поморщился от отвращения. Вспыхнувшее чувство на миг заглушило страх. Имя, произнесенное ее устами, звучало оскорблением, издевкой. Ему хотелось, чтобы она не только поперхнулась им, но и вовсе лишилась голоса. Однако желание, хоть и столь сильное, оставалось лишь желанием, потому с каждым словом сила в голосе лишь крепчала:

У каждой души должен быть друг.

У каждой души должна быть семья.

Сегодня, стоя в людском кругу,

Найдет верный путь душа твоя!

Слова поднимались над площадью, становясь громче и гуще. Она завыла нараспев:

Забудь, кем был ты до того.

Забудь, чем грезил по ночам.

Лишь только так придет оно —

Забвенье, ведущее к мечтам!

Грег застыл, боясь шелохнуться. Голос надзирательницы оглушал его, выталкивал собственные мысли. Он лихорадочно скользил глазами по толпе, пока взгляд не зацепился за Бернадетт. Ее лицо стало для него единственной ниточкой, связывающей с реальностью. Запах хвои, холодное дыхание, раскаленные камни под ногами и зов песни — все это смешалось в вязкий дурман.

Ты был один, теперь ты с нами.

Неважно, что за крест ты нес.

Преступность, бедность — оковы спали!

Великое Расселение — основа грез!

Толпа зашевелилась, в дальних рядах возникло движение, но Грег уже не пытался всмотреться. Руки женщины легли на его плечи. Тонкие, длинные пальцы опасно близко переместились к шее, коснулись ключиц. Грег не дышал: прикосновение холода — или лишь его наваждение — стиснуло легкие. Он закрыл глаза, но пальцы впились в кожу, надавили, заставив его распахнуть их вновь.

Стоим в лесу спина к спине,

У каждого — в руке огонь зияет,

Сжечь душу, противостоять резне —

Каждый для себя определяет!

Пальцы вдавливались все сильнее. Не в силах сопротивляться, Грег опустил плечи, но натиск, как и голос, стал лишь сильнее. Он чувствовал, как спина, колени сгибались, проигрывая силе, спрятанной в легком, женском теле. Грег попытался дать отпор, разогнуться, но его все ближе прижимало к земле. Страх, злость и унижение сливались в один пульсирующий ком.

Он вновь отыскал взглядом Бернадетт. Видел только ее голову. На суровом лице мелькнула тень беспокойства, жалости. Она видела его сломленным и одиноким. Его глаза, на которые ниспадали длинные, грязные волосы, цеплялись за нее из-под лба, искали помощи.

Людская волна коснулась Бернадетт, и она, как и все, опустилась на колени. Она не могла отвести взгляд от скорчившегося, сломленного человека впереди. Широкая рубаха съехала, оголив тонкое плечо. Грязно-белая лента для волос развязалась и упала у босых пылающих ступней. Хрупкое тело, не привыкшее к жестокости, изогнулось, а руки дрожали, упершись в колени. Бернадетт знала наверняка: он впервой столкнулся с подобным унижением.

Злость, что кипела в ней при их первой встрече, давно остыла, оставив вместо себя сожаление. И хотя признаться в этом Бернадетт была не готова, она ясно понимала: тогда она была движима обидой не на Грега, а на другого представителя дворянства, который когда-то встретился на ее пути. Теперь же, видя перед собой растерянное, умоляющее лицо, она мягко кивнула ему, призывая подчиниться.