Великое Расселение

Глава 16 - Покойся С Миром, Грег

С оглушенной Бернадетт на руках Фрэнк, не разбирая дороги, бежал сквозь чащу. Плетеная корзина, которую он в безумном порыве натянул на голову как шлем, вскоре слетела, но он даже не заметил потери. Красные деревья, обступившие их плотной стеной, казались живыми врагами. Их шершавая кора сдирала кожу на плечах, и Фрэнку чудилось, что он врезается в алые стволы на каждом шагу, теряя ориентацию в полумраке леса. Он менял направление рывками, шарахаясь от теней, движимый лишь одним инстинктом — бежать, пока есть силы.

Вскоре тело окончательно исчерпало последние крохи сил. Легкие горели огнем, а руки, сведенные судорогой, сами собой разжимались. Из последних сил он осторожно опустил Бернадетт у корней исполинского дерева и рухнул рядом. Он лежал, распластавшись на земле, жадно глотая воздух и пытаясь прислушаться к лесу — нет ли погони? Однако сердце, нещадно колотившееся в груди, заглушало любые звуки. Каждая секунда ожидания казалась вечностью, а каждый хриплый, шумный вдох — трубным криком болотной выпи, разрывающим лесную тишину.

Вокруг было тихо, но молчаливость леса только сильнее вселяла страх. Немного переведя дух, Фрэнк снова подхватил Бернадетт на руки, гоня от себя страшную мысль, что она может уже не очнуться.

Он шел вперед, но на этот раз гораздо медленнее — и не только потому, что мышцы наливались свинцом от изнеможения, но и из осторожности. Ориентируясь по мху, Фрэнк выбрал, как ему казалось, правильное направление, но через час пути, когда лес окончательно утонул в чернильной темноте, он с ужасом понял, что заблудился.

Вновь приютившись у одного из деревьев, Фрэнк осторожно устроил голову Бернадетт у себя на коленях. Он не собирался смыкать глаз в ту ночь, однако усталость взяла верх, и он сам не заметил, как уснул, сжимая в руке запястье дочери, через тонкую кожу которого пробивался слабый пульс.

Под утро Бернадетт беспокойно заворочалась во сне. Когда она распахнула глаза, первым ощущением стала невыносимая, иссушающая жажда. Горло саднило, а стоило попытаться приподнять голову, как в затылок ударила резкая, пульсирующая боль. Память неохотно подбросила смазанные фрагменты: испуганные глаза Грега, свист в воздухе, удар по затылку и мгновенная темнота.

Ее слабое движение разбудило Фрэнка. Вырванный из кошмара, он вздрогнул всем телом и вскочил, озираясь по сторонам. От этого резкого движения голова Бернадетт соскользнула с его колен и жестко ударилась о выпирающий корень. Девушка со стоном схватилась за виски.

Убедившись, что вокруг нет ничего, кроме плотной, молочно-белой стены утреннего тумана и бесконечных красных стволов, уходящих в небо, Фрэнк снова склонился к дочери.

— Прости, прости, — забормотал он, неуклюже помогая ей сесть. — Я задремал. Ты как?

Бернадетт оттолкнула его руки и попыталась сфокусировать взгляд.

— Пить хочу, — прохрипела она.

— Воды, еды нет, — сказал он глухо, а затем добавил тише: — Все у Грега осталось.

Бернадетт не нужно было оглядываться, чтобы понять — его с ними нет. Она устремила на Фрэнка наивный, испуганный взгляд, немо спрашивая: «Что случилось?».

— Не надо на меня так смотреть, Бернадетт, — в его голосе была слышна твердость и уверенность в своей правоте. — Нести двоих я не мог. Оставить тебя — тоже.

Бернадетт медленно кивнула. Теперь она могла в точности догадаться, что произошло в те секунды, когда в глазах потемнело: кто кого спас, а кто остался лежать на земле, ожидая своей участи. Опустошенность стремительно разрасталась в ее груди, пока в голове, перекрывая физическую боль, билась одна и та же мысль: «Так вот, что чувствовала мама…».

— Где мы? — спросила она, облизнув пересохшие губы. — Как далеко до отряда?

— Мы заблудились. — Плечи Фрэнка поникли, сделав его в этот миг похожим на дряхлого старика. — Я старался идти прямо, уходил от погони, но эти деревья… они вставали стеной, мне приходилось сворачивать. Я потерял направление.

Он помолчал и добавил с надеждой:

— Думаю, нужно повернуть назад. Попытаться идти по следам, по примятой мной траве.

Бернадетт молчала, пережидая приступ головокружения. А затем хрипло, едва ворочая распухшим от жажды языком, произнесла: — И искать ленточки. Грег помечал ими обратный путь.

Имя обожгло язык. Оно повисло в сыром лесном воздухе тяжелым упреком. Фрэнк вздрогнул. Хоть он и безоговорочно верил в свою жизненную установку — ставить семью превыше всего, — он не мог не оплакивать мальчишку. С первого взгляда на тихого, долговязого парня он увидел в нем шанс сблизиться с собственной дочерью. Заведя дружбу с Грегом, Фрэнк надеялся крутиться поблизости от Бернадетт, оберегать ее, быть частью ее круга. Но случай с Ирис и Тишем показал Грега с неожиданной, стойкой стороны, и Фрэнк, сам того не желая, проникся к нему уважением. Он быстро принял решение оставить лекаря на погибель, но горечь от его последнего, молящего взгляда преследовала Фрэнка всю ночь и, он знал, еще долго будет его неизменным спутником.

Они дождались, пока солнце поднимется выше и рассеет густые тени, и только тогда двинулись обратно. Бернадетт молча шла за Фрэнком, опустив взгляд, пока внутри нее разверзалась бездна. Ее душа превратилась в поле битвы, где смешалось несовместимое. Жгучее, ядовитое сожаление о парне, которого они бросили на растерзание, разъедало сердце. Злость — холодная и яростная — на судьбу, на проклятый мир, который поставил их перед выбором: кто должен жить, а кто умереть.

Но самым страшным было постыдное чувство радости и облегчения, которое со дна души рвалось показать себя миру: «Я жива. Я дышу».

«Он умнее меня. Он лучше. Он бы мог спасти десятки жизней… А я? Я не могу. Разве стоило спасать меня?» — спрашивала себя Бернадетт, глядя на широкую спину Фрэнка, идущего впереди.

— Не устала? — вдруг спросил он.

Он не остановился, лишь чуть повернул голову через плечо. В его голосе звучали настороженность и мягкость.

— Надо отдохнуть?