Велизарий. Возраждение. Принцип

Глава 34. Иконы и коготь

Салон пал не в битве, а в тихом удушье. Пираты Крикса, знавшие каждый риф, провели три дромона с «громовержцами» в глухую бухту за мысом. Ночной десант захватил сторожевые башни у входа в гавань. К рассвету готский гарнизон, увидев в порту византийские вымпелы и дикие геммолы у своих причалов, предпочёл сжечь склады и отступить в горы. Город, полупустой и напуганный, достался Велизарию почти без боя.

Но победителей ждала не добыча, а гниль. Город был арианским. Его готские правители терпели православных римлян как налогоплательщиков, но за десятилетия здесь посеялась особая, едкая ненависть — не столько к чужакам, сколько к соседу-еретику. А теперь сюда ворвалась третья сила, не признававшая ни Христа, ни Его арианских толкователей.

Первый день ушёл на организацию. Велизарий разместил штаб в старой римской курии на форуме. Когорта «Громовержца» заняла стены и арсенал. Пираты, по договору, контролировали порт и таможню — их люди грубо обшаривали склады, выгоняли семьи из домов у воды, устанавливали свои дикие порядки. Между ними и местными православными, увидевшими в византийцах своих, моментально вспыхнули стычки.

Именно в этой раскалённой атмосфере Марк-кормчий нашёл своих пророков.

Их было двое. Иеремия, бывший монах из монастыря под Фессалониками, изгнанный за «излишнюю ревность» — он пытался выжечь калёным железом татуировки с языческим символом на плече у новообращённого варвара. И Симеон, солдат из фракийских скутатов, фанатик, потерявший брата в стычке с булгарами-язычниками и видевший в каждом нехристианине его убийцу. Они нашли друг друга в первые же часы в городе, в полуразрушенной православной базилике, где местный священник, трясясь от страха, служил молебен о «спасении от новых варваров».

— Они не новые, отец, — кричал Иеремия с амвона, обращаясь к кучке солдат и моряков. — Они древние! Древнее ада! Это тот самый змей, который искушал Еву! Он вернулся в образе этого полководца, который пьёт кровь с дикарями и чтит демонов стихий! Он отменяет Голгофу! Он говорит: «Не надо креста, достаточно твоего мужества»! Это богохульство, ведущее прямо в геенну!

Симеон стоял ниже, у чаши со святой водой, и его слова были проще и страшнее:

— Они рядом. Они дышат нашим воздухом, едят наш хлеб. Они оскверняют этот город своим присутствием. Они уводят к себе наших женщин, глядя на них своими скотьими глазами. Каждый язычник здесь — это гвоздь, который они забивают в тело распятого здесь, в Салонах, Христа! Разве мы позволим? Разве мы, воины Ромейской державы, наследники Константина Святого, потерпим это?!

Их слова падали на благодатную почву: страх перед непонятной новой верой, зависть к дерзости пиратов, получивших порт, усталость, стресс после высадки, глубокая, дремучая ксенофобия. Марк-кормчий стал их первым «апостолом» среди матросов. К ночи у них был заговор. Не против Велизария прямо — они ещё боялись его и его фанатиков. Против «языческой скверны» в лагере.

Они начали с малого. С наступлением темноты группа из пятнадцати человек, во главе с Симеоном, напала на двух пиратов, тащивших бочку вина с разграбленного склада. Не для грабежа. Для наказания. Их скрутили, заткнули рты, оттащили в развалины старого храма Дианы на окраине.

— Отрекись от своих демонов, — шипел Симеон, приставляя нож к горлу первому. — Призови имя Христа.

Пират, молодой парень с синими узорами на лице, плюнул ему в лицо. Симеон, не моргнув, перерезал ему горло. Кровь брызнула на обломок алтаря с полустёртым изображением богини-охотницы.

— А ты? — повернулся он ко второму, уже старому, седому моряку.

Тот, глядя на корчившегося в предсмертных судорогах товарища, пробормотал:

— Христос… Христос…

— Не вижу веры! — взревел Симеон и вонзил нож ему в живот, медленно поворачивая лезвие. — Ты лжёшь, собака! Ты лжёшь своему морскому дьяволу и моему Богу!

Это было не убийство. Это был ритуал. Сакральное очищение сталией и страданием.

На следующую ночь они пошли дальше. Их жертвой стал Гетак. Они выследили его, когда он один, по своей старой привычке, нёс жертву Нептуну — кувшин дешёвого вина и кусок сыра — к обрыву над морем. Они набросились, когда он уже возливал вино на камни, бормоча свой гортанный гимн.

Они не стали его убивать сразу. Они решили судить.

Притащив в ту же базилику, где всё началось, они связали его и поставили перед самодельным алтарём, где вместо иконы лежал меч и нательный крест.

— Колдун! Соблазнитель! — кричал Иеремия, его слюна летела в лицо Гетаку. — Ты своими чарами вызвал бурю! Ты навел на нас этих морских тварей! Ты вступил в сговор с дьяволом!

Гетак, истекая кровью из разбитой головы, смотрел на них спокойно.

— Я звал хозяина моря. Он ответил. Ваш бог молчал. Где он был?

— Не богохульствуй! — Симеон ударил его рукоятью ножа в челюсть, раздробив зубы. — Признай, что твой «хозяин» — бес!

— Море — не бес, — захлёбываясь кровью, прошипел Гетак. — Оно… реальнее твоего бога. Оно… вот. — Он ткнул головой в сторону, где за стенами шумел прибой.

Его пытка длилась час. Они ломали ему пальцы, вырезали на груди кривое подобие креста, пытаясь «запечатать» в него демона. Гетак не кричал. Он хрипел свою песню Нептуну, пока мог. Они отрезали ему язык. Потом, в финале, Симеон, в экстазе праведного гнева, вспорол ему живот и вырвал ещё трепещущие внутренности, швырнув их к подножию алтаря.

— Вот жертва твоему богу! Гниющая! Вонючая! Как и он сам!

Прокопий узнал об этом утром. Его привёл туда молодой матрос, один из тех, кто со страху примкнул к Марку, но чьё человеческое нутро не выдержало увиденного. Летописец вошёл в базилику и замер.

Воздух был густым от запаха крови, экскрементов и ладана — кто-то, пытаясь очистить место, жег кадило. На каменном полу лежало месиво из плоти Гетака. На стенах, брызгами и отпечатками окровавленных рук, были выведены кривые слова: «СВЯТ, СВЯТ, СВЯТ» и «ЗДЕСЬ НЕТ МЕСТА ДЛЯ ВААЛА».

Прокопия вырвало прямо на пороге. Он упал на колени, не от молитвы, а от физиологического шока. Когда спазмы отпустили, он поднял голову и увидел в глубине, в алтарной части, икону Христа Пантократора, принесённую, видимо, местным священником. Лик Спасителя, строгий и всевидящий, смотрел на это месиво с каменным, непостижимым спокойствием.